Поиск

Биографии писателей и поэтов

АБВГДЕЖЗИКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЭЮЯ

Лермонтов Михаил Юрьевич

Лермонтов Михаил Юрьевич

ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич родился [3(15).X. 1814, Москва] в семье капитана — поэт.

Отца звали Юрий Петрович мать Мария Михайловна, урожденная Арсеньева. Дет­ские годы прошли в небольшом имении бабушки, Елизаветы Алексеевны Арсенье­вой, Тарханах, Чембарского уезда, Пензен­ской губернии (ныне село Лермонтово, Белинско­го района, Пензенской области).

Семейная жизнь родителей сложилась несчастливо. Маль­чику не было трех лет, когда 24 февраля 1817 умерла Мария Михайловна. Между Юри­ем Петровичем и бабушкой Елизаветой Арсеньевой разгорелся спор о том, кто будет воспитывать ребенка. Напряженная распря закончилась тем, что Юрий Пет­рович уехал в свою тульскую деревню Кропотово, где умер 1 октября 1831, а мальчик остался на попечении бабушки.

С детских лет наблюдал Михаил Юрьевич жизнь барской усадьбы и крепостной деревни. У тарханских крестьян учился он народной речи, слу­шая песни и предания об Иване Грозном, Разине, Пугачеве, рассказы «про день Бородина». Среди крепостных были участ­ники пензенского ополчения в Отечествен­ной войне 1812. В Тарханах видел он уда­лые кулачные бои, «пляски с топотом и свистом» и тяжелый, подневольный труд. Арсеньева не была богата, но более 10 тысяч в год тратила она на воспитание внука. Обучали его языкам старушка немка Христина Ремер и гувернер Иван Капе, в прошлом сержант наполеоновской гвардии. Мальчик развивался в общении со своими сверстниками: в тарханском доме жили и учились дети соседей-помещиков, они играли с крестьянскими маль­чиками, приходившими из деревни в бар­скую усадьбу. Мальчик рос впечатлительным, болезненным ребенком. Чтобы укрепить здоровье внука, Арсеньева трижды возила его на Северный Кавказ лечить мине­ральными водами (1818, 1820 и 1825).

Эти поездки на лошадях через всю Рос­сию, кавказская природа, а также зна­комство с горскими легендами и песнями обогатили творческое воображение Лермонтова и во многом определили содержание его отроческой поэзии и ранних романтиче­ских поэм.

Осенью 1827 Арсеньева переехала с вну­ком из Тархан в Москву: надо было под­готовить его к поступлению в Московский университетский благородный пансион. Молодой историк и литератор А. 3. Зи­новьев и опытный педагог англичанин Виндсон настолько основательно подготовили Михаила Юрьевича, что в начале сентября 1828 он мог быть зачислен сразу в четвертый класс пансиона.

К этому времени относятся его первые стихи и поэмы «Черкесы» и «Кав­казский пленник». Круг предметов, пре­подававшихся в пансионе, был широк, но особое внимание уделялось истории, литературе, языкам и искусствам. При пансионе была превосходная библиотека. Здесь по вечерам иногда собиралось лите­ратурное общество, руководимое С. Е. Раич; воспитанники читали свои сочине­ния и переводы и горячо обсуждали про­читанное. В пансионе в полной мере рас­крылись разносторонние дарования Лермонтова. На смену детскому увлечению лепкой из воска и самодельным кукольным театром пришли занятия рисованием, живописью и музыкой. Но больше всего его увлекала поэзия. Воспитанники пансиона следили за всем новым и передовым в русской и западной литературе. Списки политиче­ских стихотворений Пушкина и Рылеева ходили по рукам. Поэму Рылеева «Войнаровский» и южные романтические поэмы Пушкина многие пансионеры знали наи­зусть. Лермонтов и его друзьям по пансиону были дороги заветы декабристов. В эти годы в близких Московскому университету кругах сре­ди разночинской молодежи возникают тайные кружки, продолжающие традиции декабристов (кружок братьев Критских — 1826—27 и кружок Сунгурова — 1830 — 31). В марте 1830 Николай I неожидан­но посетил пансион и остался недоволен независимостью воспитанников, а также гуманностью педагогов. Вскоре последовал «высочайший указ» о преобра­зовании пансиона в казенную гимназию. Как и некоторые другие воспитанники старшего класса, Михаил Юрьевич не захотел продол­жать обучение в казенной гимназии и уво­лился из пансиона со свидетельством о том, что «обучался в старшем отделении высшего класса разным языкам, искус­ствам и преподаваемым в оном нравствен­ным, математическим и словесным нау­кам, с отличным прилежанием, похвальным поведением и с весьма хорошими успе­хами». Шла речь о продолжении обра­зования за границей, но бабушка не захотела отпустить внука, и поэт решил готовиться к поступлению в Москов­ский университет.

В 1829, 1830 и 1831 каждое лето Михаил Юрьевич вмес­те с Е. А. Арсеньевой проводил в Середникове — живописном подмосковном име­нии ее покойного брата Д. А. Столыпина. Здесь еще была жива память о просве­щенном хозяине и его друзьях-декабрис­тах. В усадьбе сохранилась библиотека, в которой имелись не только произведения классиков мировой литературы, но и аль­манахи и журналы 1-й пол. 20-х гг. Были и списки «Горя от ума», тетради и альбо­мы с революционными стихами молодого Пушкина и поэтов-декабристов. В эти годы юный Лермонтов с увлечением читает произ­ведения русских писателей конца XVIII и начла XlX в., а также знакомится с про­изведениями Шекспира, Руссо, Шатобриана, Гёте, Шиллера и Вальтера Скот­та. Особое впечатление производят на юного поэта творения Байрона и книга Томаса Мура о жизни Байрона.

Лето 1830 было особенно богато политическими со­бытиями. В начале июня в Севастополе вспыхнул чумной, «бабий бунт». Во­енный генерал-губернатор Севастополя Н. А. Столыпин, родной брат Е. А. Ар­сеньевой, был убит восставшими. Лермонтов знал об этом восстании. Несколько позднее с Поволжья к Москве подступила эпиде­мия холеры. В августе до Петербурга и Москвы дошли первые известия о рево­люции 30 июля (по н. ст.) в Париже.

Ли­рика поэта приобретает в эти месяцы особую социальную остроту. Даже глубоко лич­ные переживания поэта, чувства любви и дружбы раскрываются на широком и мрачном фоне взволнованного океана на­родной жизни.

1 сентября 1830 Михаил Юрьевич был зачислен в Москов­ский университет на первый курс нравственно- политического отделения. Но, только на­чались лекции, в Москву проникла холе­ра. Занятия прекратились. Многие бе­жали из Москвы, но поэт с бабушкой оста­вался в городе, оцепленном военными кордонами. В его стихах в это время все чаще идет речь о смерти, о народных бед­ствиях, о холере, о чуме. Это не дань тра­диционной романтической тематике, это — правдивое отражение тревожной русской действительности.

Лекции возобновились 12 января 1831, но занятия он посещал неаккуратно; год, в сущности, был потерян.

В начале 1830-х гг. преподавание в Московском университете было поставлено хуже, чем в предыдущие и в последующие годы. Малоподготовлен­ные профессора не удовлетворяли начи­танного и следившего за всем новым Лермонтова. Гораздо большее значение для формиро­вания философских и политических взгля­дов имело общение с передовой студен­ческой молодежью. Одновременно с Михаилом Юрьевичем в Московском университете учились Белинский, Герцен, Гончаров. Студенты с увлечением обсуждали политические события, новые книги и спектакли московских театров, спорили на общественные и научные темы. Ни с Белинским, ни с Герценом поэт лично в университете знаком не был, но жил теми же интересами, общался с той же передовой молодежью. Известно, что он был замешан в демонстрации против неве­жественного и реакционного профессора М. Я. Малова. Стихотворение «Послушай! вспомни обо мне...» свидетельствует, что он вместе с другими участниками «маловской истории» ждал строгого наказания. Однако он не был наказан.

Весной 1832 он редко посещал университет: в это время он с увлечением писал поэму «Измаил-Бей». Его дерзкие ответы реакционным профессорам Победоносцеву и Гастеву раз­дражали университетское начальство.

В конце 1831/32 ему посоветовали подать заявление об увольнении.

В августе 1832 поэт вместе с бабушкой переехал в Петербург, чтобы поступить там в уни­верситет, но ему отказались зачесть пред­меты, сданные в Московском университете; начинать все заново он не захотел.

В начале ноября 1832 поступил в Школу гвар­дейских подпрапорщиков и кавалерий­ских юнкеров, настоящую николаевскую казарму, в которой провел «два страшных года». В это время Лермонтов продолжал работу над поэмой «Демон», начатой еще в пансионе, и напи­сал поэму «Хаджи Абрек»,- без его ведома напечатанную в августовской книжке «Библиотеки для чтения» за 1835. В это же время писал исторический роман, впоследствии условно назван­ном «Вадим».

22 ноября 1834 Михаил Юрьевич был про­изведен в офицеры и выпущен в лейб- гвардии гусарский полк, который стоял в Царском Селе. Но молодой офицер ездил туда только на дежурства, ученья и па­рады, а большую часть времени прово­дил в столице. Пустая и пестрая жизнь светского общества недолго занимала поэта. Наблюдения над бытом и нрава­ми петербургского света он вскоре обоб­щил в драме «Маскарад» и в неокончен­ном романе «Княгиня Лиговская».

В 1835 Михаил Юрьевич получил отпуск по домашним делам и через Москву поехал в Тарханы, где провел зиму до марта 1836. Проез­дом в Москве он встретился с горячо лю­бимой им Варварой Александровной Ло­пухиной, которая весной 1835 вышла замуж за Н. Ф. Бахметева. Эта встреча была большим событием в жизни поэта и отразилась не только в «Княгине Лиговской», но и в драме «Два брата».

Смерть Пушкина 29 января 1837 года больной поэт перенёс очень тяжело.

По словам Герце­на, «пистолетный выстрел, убивший Пуш­кина, пробудил душу Лермонтова». Под впечатлением трагической гибели Пуш­кина поэт первый откликнулся гневными и взволнованными стихами «Смерть Поэ­та», распространившимися по всей Рос­сии в тысячах списков. «Навряд ли когда-нибудь еще в России стихи производили такое громадное и повсеместное впечатле­ние»,— писал В. В. Стасов. Другой современник, писатель В. А. Соллогуб, так определил значение этого стихотворения: «Смерть Пушкина возвестила России о появлении нового поэта — Лермонтова». За сочинение «непозволительных стихов» Лермонтов по приказу Николая I был переведен из гвардии в Нижегородский драгунский полк, стоявший тогда на Кавказе.

Лермонтов не был лично знаком с Пушкиным, но стихотворение «Смерть Поэта», до­шедшее в рукописи до друзей Пушкина — Жуковского, Вяземского, Плетнева, сбли­зило молодого поэта с редакцией «Совре­менника». Этим следует объяснить, что именно в пушкинском журнале в мае 1837, когда поэт уже был на Кавказе, по­явилось его стихотворение «Бородино», написанное в конце 1836 или в начале 1837.

С середины марта и до конца 1837 Михаил Юрьевич был «в беспрерывном странствовании, то на перекладной, то верхом». Бескрайние просторы России — от Петербурга до Тиф­лиса, от Кизляра до Тамани — прошли перед его глазами. По дороге он просту­дился и почти все лето лечился на кав­казских минеральных водах. Здесь он познакомился с другом сосланных де­кабристов умным и смелым в своих суж­дениях доктором Н. В. Майером, который послужил прототипом доктора Вернера в «Герое нашего времени». В Пятигорске же произошла его встреча с Белинским. Одна­ко они поспорили и разошлись; через три года в Петербурге поэт и великий критик встретились снова и на этот раз поняли и оценили друг друга.

В сентябре 1837 с кавказских минеральных вод через Ставрополь и укрепление Ольгинское Михаил Юрьевич отправился в Тамань, чтобы оттуда морем достичь Геленджика, где находился отряд генерала Вельяминова, готовившийся к встрече Николая I. Однако в Геленджик не попал. В конце сентября он получил пред­писание отправиться в Закавказье, в свой Нижегородский драгунский полк, стояв­ший неподалеку от Тифлиса. В эту поезд­ку, особенно по Военно-Грузинской дороге, Лермонтов много рисовал. Он не был профессиона­лом-художником, как Тарас Шевченко, но с увлечением рисовал для себя каранда­шом и акварелью, писал маслом. Кавказ­ские впечатления имели для творчества Лермонтова очень большое значение. Древние па­мятники архитектуры, сказания и песни народов Кавказа и Закавказья, горные пейзажи — все это отразилось в зрелых редакциях «Демона», в поэме «Мцыри», а также в повести «Бэла».

Михаил Юрьевич даже начал изучать азербайджанский язык, который, по его замечанию, «в Азии необходим, как французский Европе». Во время своих странствий он записал перевод шемахинского варианта сказки «Ашик Кериб». В Грузии он общался с лучшими представителями грузинской, армянской и азербайджанской интеллигенции, с уче­ными, поэтами, писателями, музыкан­тами.

Осенью 1837 Михаил Юрьевич подружился с сослан­ным на Кавказ и служившим в том же Нижегородском полку поэтом-декабристом А. И. Одоевским. От него он узнал много нового о восстании 14 декабря 1825, о Рылееве, братьях Бесту­жевых, Грибоедове, с которым Одоевский был особенно дружен, о сибирской ка­торге и ссылке. Когда через два года, Одоевского не стало, он посвятил памя­ти своего старшего друга стихотворение, начинающееся словами: «Я знал его: мы странствовали с ним...»

В Нижегородский драгунский полк Михаил Юрьевич приехал поздно. В связи с пребыванием в Закавказье Николая I осенняя экспе­диция против горцев была в 1837 отме­нена. По собственному признанию, поэт «слышал только два-три выстрела». Он «странствовал, одетый по-черкесски, с ружьем за плечами; ночевал в чистом поле, засыпал под крик шакалов». Воз­никали планы ехать в Персию, в Мекку, в Хивинский поход с Перовским. Но 10 октября в Дидубе под Тифлисом Николай I сделал смотр войсковым частям Кавказ­ского корпуса, среди которых были четыре эскадрона Нижегородского полка; царь нашел их в хорошем состоянии, и это косвенно повлияло на судьбу Лермонтова, который был переведен в Гродненский гусарский полк, стоявший недалеко от Новгорода. По дороге он задержался в Ставрополе. Здесь он снова встретил сосланных на Кавказ декабристов. Некоторые из них к этому времени отступили от революци­онных идеалов молодости, примирились с николаевской действительностью. Эта примиренность была чужда поэту. В Селищенских казармах под Новгородом поэт пробыл недолго; уже в апреле 1838, по хода­тайству Е. А. Арсеньевой, он был пере­веден обратно в прежний лейб-гвардии гусарский полк. Как раз в это время в «Литературных прибавлениях к «Русско­му инвалиду» была напечатана «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова», которая произвела большое впечатление на современников и была высоко оценена Белинским.

Служба в лейб-гвардии гусарском полку и участие в жизни столичного света, ко­нечно, отвлекали его от творческой работы. И все же эти годы жизни в Петербур­ге - 1838-39 были периодом зре­лости и плодотворного литературного тру­да.

С начале 1839 в Петербурге А. А. Краевский стал издавать обновленный журнал «Отечественные записки». Редкая книжка журнала обходилась без участия Лермонтова. Здесь была напечатана большая часть стихотво­рений, опубликованных при жизни поэта; в «Отечественных записках» появились впервые повести «Бэла», «Тамань» и «Фа­талист», вошедшие впоследствии в роман «Герой нашего времени». Наконец, именно в этом журнале были напечатаны все статьи Белинского, посвященные разбору романа и стихотворений Лермонтова. Участвуя в журнале, бывая на вечерах у писателя В. Ф. Одоевского, а также в семье покой­ного Н. М. Карамзина, Михаил Юрьевич вошел в тог­дашний петербургский литературный круг, ближе познакомился с В. А. Жуков­ским, В. А. Соллогубом, И. И. Панаевым. Зимой 1839—40 в Петербурге возник кру­жок военной и студенческой молодежи, получивший название по числу его участ­ников — «Кружок шестнадцати». Это не было какое-либо тайное политическое общество с определенной программой. По свидетельству современника, «каждую ночь, возвращаясь из театра или после бала, они собирались то у одного, то у дру­гого. Там после скромного ужина, куря свои сигары, они рассказывали друг дру­гу о событиях дня, болтали обо всем и все обсуждали с полнейшей непринуж­денностью и свободою, как будто бы III Отделения собственной его император­ского величества канцелярии вовсе и не существовало». В «Кружок шестнадцати», кроме Лермонтова, входили А. А. Столыпин (Монго), Кс. Браницкий, Н. А. Жерве, Д. П. Фредерике, А. и С. Долгорукие, П. Валуев, И. С. Гагарин, А. П. Шувалов и др. Молодые люди говорили о положе­нии в России, о судьбах своего поколе­ния, о литературе, театре, светской жиз­ни. Резкие суждения Лермонтова находили в этом кружке понимание и сочувствие. В дру­жеских беседах и спорах возникали мысли, получившие затем отражение и развитие в его зрелой лирике.

По возвращении в Петербург после пер­вой ссылки Михаил Юрьевич. по собственному призна­нию, «пустился в большой свет». На него была мода, его буквально разрывали на части. Однако поэт не обольщался этими успехами. Он возбуждал любопытство, перед ним заискивали, его приглашали в светские салоны, а он понимал, что обо­стрение непримиримого конфликта с этим обществом рано или поздно наступит. Злейшие враги, погубившие Пушкина, не могли простить его преемнику стихов «Смерть Поэта». Среди этих светских вра­гов была и М. Д. Нессельроде, жена ми­нистра иностранных дел. Вскоре к числу противников поэта присоединилась дочь Николая I, великая княгиня Мария Николаевна, ко­торой не удалось подчинить поэта своему влиянию. Среди явных недоброжелателей поэта оказался и влиятельный шеф жандармов граф Бенкендорф. Положение обо­стрилось, когда в первом номере «Оте­чественных записок» за 1840 появилось стихотворение, демонстративно обозна­ченное датой «1 января». В этом стихотво­рении поэт бросал своим противникам «же­лезный стих, облитый горечью и злостью» и вспоминал недавний новогодний бал, на котором у него произошло столкнове­ние с членами царской семьи.

В феврале 1840 светские враги передали сыну фран­цузского посланника Эрнесту де Баранту эпиграмму, якобы сочиненную на не­го Лермонтовым. На самом деле была использована подошедшая к случаю старая эпиграм­ма.

16 февраля на балу у графини Лаваль произошло столкновение между Лермонтовым и Барантом. «Если бы я был в своем отече­стве, то знал бы, как кончить дело»,— сказал Барант. На это поэт отвечал, что в России следуют правилам чести так же строго, как везде. Барант вызвал поэта на дуэль.

Дело было, конечно, не только в эпи­грамме. Еще в конце 1839 во французском посольстве вспомнили о стихах Лермонтова на смерть Пушкина и заинтересовались, не оскорблено ли достоинство Франции об­винениями, брошенными Дантесу. Воз­можно, что при столкновении на балу у Лаваль этот вопрос, был снова затронут. Извейтно также, что Барант был раздра­жен тем, что кн. М. А. Щербатова, к кото­рой он был неравнодушен, оказывала яв­ное предпочтение Лермонтову.

Дуэль состоялась 18 февраля за Черной речкой на Парголовской дороге. После первого выпада у Лермонтова переломился конец шпаги, и Барант успел слегка задеть его. Перешли на пистолеты. Барант стрелял первым и промахнулся. Лермонтов выстрелил в сторону. Противники разъехались. Этим все бы кончилось, но враги поэта воспользовались дуэлью. Михаил Юрьевич был арестован: началось военно-судное дело. Баранта «не успели» допросить и выпустили за границу. Находясь под арестом и ожидая выяснения своей участи, поэт написал стихотворение «Журналист, читатель и писатель», «Пленный рыцарь» и «Со­седка». В эти дни он особенно много читал, в том числе стихи А. Шенье, Г. Гейне и О. Барбье.

Белинский выхлопотал раз­решение навестить поэта. Через несколько дней он писал В. П. Боткину: «Недавно был я у него в заточении и в первый раз поразговорился с ним от души. Глубокий и могучий дух! Как он, верно, смотрит на искусство, какой глубокий и чисто не­посредственный вкус изящного!» Речь шла о литературе, о Пушкине, о Фениморе Купере, которого оба собеседника ставили выше Вальтера Скотта. Много говорилось о романе «Герой нашего времени»; первое издание этой книги тогда только что вы­шло в свет. Поэт поделился своими новыми замыслами.

Тем временем «дело» Лермонтова было закончено. По «высочайшему повелению» Лермонтова перевели в армейский Тенгинский полк, находившийся в то время на Кав­казе, на побережье Черного моря, на опасном и трудном участке, где шли напряженные бои с горцами.

Почти весь май 1840 по пути на Кавказ он провел в Москве, постоянно встречаясь с московскими литераторами: Н. Ф. Пав­ловым, М. П. Погодиным, Ю. Ф. Самари­ным, С. Т. Аксаковым и др.

9 мая он при­сутствовал на обеде, данном в день име­нин Н. В. Гоголя в саду у Погодина. По свидетельству Аксакова, «Лермонтов чи­тал наизусть Гоголю и другим, кто тут случились, отрывок из новой своей поэмы «Мцыри» и читал... прекрасно».

10 июня 1840 Михаил Юрьевич прибыл в Ставрополь. Как раз в это время командующему Кав­казской линией П. X. Граббе было пред­ложено в ответ на беспрестанные набеги чеченцев предпринять на левом фланге решительные меры. П. X. Граббе, в прош­лом член Союза благоденствия, человек просвещенный и благожелательный, хо­рошо принял опального поэта и, вместо того чтобы направить его на побережье Черного моря, где опасность была осо­бенно велика, прикомандировал его к от­ряду генерал-лейтенанта А. В. Галафеева для участия в экспедиции в Малую Чеч­ню. Здесь 11 июля у речки Валерик произошло кровопролитное сражение, описанное поэтом в стихотворном послании к В. А. Лопухиной «Валерик» («Я к вам пишу... случайно, право...»).

В конце октября 1840 в Петербурге вышел в свет небольшой сборник «Стихотворения М. Лермонтова», для которого взыскатель­ный поэт отобрал всего лишь 26 стихотво­рений и две поэмы («Песню про ... купца Калашникова» и «Мцыри»). Этот сборник вызвал более десяти откликов в печати, но только Белинский со всей определен­ностью заявил, что никто, кроме Пушки­на, «еще не начинал у нас такими стихами своего поэтического поприща». В боль­шой статье в «Отечественных записках» великий критик впервые раскрыл рус­скому читателю общественно-историчес­кое значение поэзии Михаила Юрьевича и указал на бо­гатство идейного содержания и разнооб­разие его поэтических жанров.

В начале 1841 поэту удалось получить от­пуск и в последний раз приехать в Петер­бург. Приобщившись снова к литератур­ной жизни столицы, он начал хлопотать об отставке. Он хотел посвятить себя всецело литературе, задумал издавать свой журнал. «Мы должны жить своею самостоятельною жизнью и внести свое самобытное в общечеловеческое»,— гово­рил он Краевскому. Михаил Юрьевич находился еще в Петербурге, когда в апрельской книге «Оте­чественных записок» появилось его стихотворение «Родина», высоко оцененное Белинским, а позже Добролюбовым. В это последнее пребывание в Петербурге Лермонтов написал лирические стихи:

«Оправдание»,

«Любовь мертвеца»,

«Из-под таинственной холодной полумаски...»,

«Договор»,

«Нет, не тебя - так пылко я люблю»,

«Я верю: под одной звездою...» и ряд альбомных посвящений.

Белинский писал о последнем пребывании Лермонтова в Петербурге: «...пылкая молодость, жадная впечатлений бытия, самый род жизни,— отвлекали его от мирных каби­нетных занятий, от уединенной думы, столь любезной музам; но уже кипучая натура его начала устаиваться, в душе пробуждалась жажда труда и деятель­ности, а орлиный взор спокойнее стал вглядываться в глубь жизни. Уже затевал он в уме, утомленном суетою жизни, соз­дания зрелые; он сам говорил нам, что замыслил написать романтическую три­логию, три романа из трех эпох жизни русского общества (века Екатерины II, Александра I и настоящего времени), имеющие между собою связь и некоторое единство, по примеру куперовской тет­ралогии, начинающейся «Последним из могикан», продолжающейся «Путеводи­телем в пустыне» и «Пионерами» и окан­чивающейся «Степями».

Затянувшееся пребывание поэта в Пе­тербурге все более раздражало Бенкен­дорфа. Около 10 апреля Лермонтова вызвали в Воен­ное министерство и предложили в 48 часов отправиться в полк. По-видимому, в эти дни написано стихотворение «Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ...».

12 апреля друзья собрались у Карамзиных на прощальный вечер. Поэт был грустен, говорил об ожидавшей его смерти. Он понимал, что его посылают на Кавказ на верную гибель в одном из первых же сражений.

13 апреля перед самым отъездом поэт получил от В. Ф. Одоевского альбом для записи стихов. По пути на Кавказ Михаил Юрьевич написал в этом альбоме ряд своих лучших последних стихотворений:

«Спор»,

«Тамара»,

«Сви­данье»,

«Дубовый листок оторвался от ветки родимой»,

«Выхожу один я на до­рогу...».

Вместе с Лермонтовым на Кавказ ехал его родственник и друг А. А. Столыпин (Монго).

17 апреля оба они были уже в Мо­скве и там задержались на несколько дней. По пути в полк, вопреки строгим предписаниям начальства, Лермонтов свернул в Пятигорск. Здесь ему удалось получить разрешение задержаться для лечения на водах. В Пятигорске в это время был боль­шой съезд раненых и отдыхающих офице­ров. Среди «водяного общества» оказался и Н. С. Мартынов, с которым Лермонтов когда-то учился в военной школе. Самовлюблен­ный, недалекий Мартынов рисовался в дамском обществе, бойко писал, стихи и считал себя поэтом. Внешне отношения между Лермонтовым и Мартыновым были приятель­ские, но втайне Мартынов завидовал поэту и относился к нему недоброжелательно. Михаил Юрьевич остроумно вышучивал заносчивого и обидчивого Мартынова.

13 июля (по ст. ст.) в доме Верзилиных в Пятигорске между Лермонтовым и Мартыновым произошло столкновение. Задетый эпиграммами и ка­рикатурами Лермонтова, Мартынов вызвал его на дуэль, которая состоялась 15(27) июля 1841 у подножия горы Машук. Секундан­тами были А. С. Васильчиков, А. А. Сто­лыпин, М. П. Глебов и С. В. Трубецкой. Лермонтов не считал себя вправе отказаться от дуэли, но предупреждал, что, как и на дуэли с Барантом, он выстрелит в воздух.

По условиям дуэли каждый имел право стрелять стоя на месте или подходя к ба­рьеру. Мартынов первый подошел к ба­рьеру. Лермонтов не целился и не собирался стре­лять. Мартынов целился так долго, что А. А. Столыпин не выдержал и крикнул: «Стреляйте, или я разведу вас!» Лермонтов был убит наповал. Разразилась гроза с силь­ным ливнем. Тело поэта несколько часов лежало под дождем. Только поздно вече­ром удалось раздобыть лошадей и пе­ревезти убитого в домик на окраине Пятигорска, где теперь находится мемо­риальный музей «Домик Лермонтова». 17(29) июля Михаил Юрьевич был погребен на Пяти­горском кладбище при большом стечении народа, без отпевания, так как духовен­ство не решалось хоронить по христиан­скому обряду убитого на дуэли.

В апреле 1842 прах Михаила Юрьевича был перевезен из Пятигор­ска в Тарханы и погребен в часовне — фамильном склепе Арсеньевых. Марты­нова судили военным судом. При всей строгости закона, запрещавшего дуэли, Николай I определил «майора Мартынова посадить в Киевскую крепость на гаупт­вахту на три месяца и предать церковному покаянию», а секунданты были прощены. Такой мягкий приговор объясняется тем, что известие о гибели поэта было встречено при дворе с глубоким удовлетворением.

Лермонтов М. Ю. в истории русской литературы 1-й половины XIX в. принадлежит особое и зна­чительное место. Михаил Юрьевич — продолжатель тра­диций поэтов-декабристов и Пушкина, автор психологического романа «Герой нашего времени», драматург, лучшая дра­ма которого «Маскарад» прочно вошла в репертуар русского театра. Будучи про­должателем Пушкина, поэт не был подра­жателем. Опираясь на художественные открытия своих предшественников, он сказал новое слово и выразил наст­роения и думы лучших русских людей 30-х гг. XIX в., которые начинали свою сознательную жизнь уже после разгрома движения декабристов, в годы никола­евской реакции. Но именно эти годы были периодом напряженных исканий пере­довых людей и размышлениях о дальней­ших путях развития русского общества, о смысле жизни, об оторванности дворян­ской интеллигенции от народа, о необходимости сблизиться с народом, понять его нужды и облегчить его участь. Пора­зительна напряженность творческих поис­ков и стремительность роста юного Лермонтова. В первых же незрелых и ученически не­самостоятельных произведениях он опре­деляется как поэт-романтик.

В поэмах «Черкесы» и «Кавказский пленник» об­наруживаются не только следы воздей­ствия Пушкина, но и других авторов (Байрона, Дмитриева, Козлова, Батюш­кова, Жуковского), с которыми в то вре­мя знакомился начинающий поэт. Но обилие источников свидетельствует лишь об отличной литературной памяти и ши­рокой начитанности. Выступая в первых же поэмах и в ряде лирических стихотво­рений как поэт Кавказа, он черпает жиз­ненный материал из впечатлений первых кавказских путешествий и рассказов старших об этом диком и воинственном крае. Летом 1830 Михаил Юрьевич был уже знаком в подлиннике с творчеством Байрона и прочел только что вышедшую книгу Томаса Мура о жизни английского поэта. Для Лермонтова Байрон был могучим и неукротимым борцом против реакции, «гражданином грядущих поколений». При всем интересе к личности и творчеству Байрона поэт, тесно связанный с русской действительностью, настаивал на своей национальной самобытности:

Нет, я не Байрон, я другой,

Еще неведомый избранник,

Как он, гонимый миром странник,

Но только с русскою душой.

Интересом к народному быту и народ­ной песне объясняется появление в твор­честве юного Лермонтова М.Ю. произведений на русские темы: «Песня», «Романс», «Два сокола», «Русская мелодия». В этом последнем стихотворении возникает образ народ­ного певца:

Так, перед праздною толпой

И с балалайкою народной

Сидит в тени певец простой

И бескорыстный и свободный.

Раздумья о судьбах родины и родного народа, томящегося в крепостничестве, нашли свое выражение и в отроческом стихотворении «Жалобы турка»:

Там рано жизнь тяжка, бывает для людей,

Там за утехами несется укоризна,

Там стонет человек от рабства и цепей!..

Друг! Этот край... моя отчизна!

Вскоре в юношеских прозаических дра­мах «Menschen und Leidenschaften» («Лю­ди и страсти») и «Странный человек» Михаил Юрьевич уже без всякой маскировки изобразил крепостническую действительность и вы­ступил с обличением жестокостей поме­щиков и управителей. Не ограничиваясь рамками автобиографической темы, исто­рией семейной вражды, он выходит за пределы личной трагедии. Трагедия его героев приобретает социальный смысл, в ней раскрываются социально-исторические противоречия. Герой юношеских драм, лирики и поэм Лермонтов— герой-бунтарь, противостоящий окружающей действи­тельности, живущий напряженной жиз­нью, стремящийся к активной деятель­ности. Так понимает себя и сам поэт:

Мне нужно действовать, я каждый день

Бессмертным сделать бы желал, как тень

Великого героя, и понять

Я не могу, что значит отдыхать.

Всегда кипит и зреет что-нибудь

В моем уме...

(«1831-го, июня 11 дня»)

Если в лирике герой Лермонтова в большинстве случаев еще субъективен, то в поэмах происходит объективизация этого героя, он действует в определенном историчес­ком и социальном окружении. Граждан­ская проблематика иногда звучит настоль­ко сильно, что заслоняет собой тра­диционную любовную интригу («Измаил- Бей»). Обращаясь к теме борьбы за сво­боду Новгорода («Последний сын воль­ности»), поэт следует за поэзией декабри­стов.

В годы пребывания в военной школе Михаил Юрьевич обратился к работе над историческим романом в духе романтической прозы Вальтера Скотта и В. Гюго. Герой романа Вадим — гордый мститель, святой зло­дей; его мятежный образ лишен конкретных исторических черт. Но когда поэт пе­реходит к народным сценам Пугачевского восстания, тотчас же пробивается реали­стическая струя, веет подлинной прав­дой жизни. Здесь чувствуется чутье на­родного языка. Если общая картина кре­стьянской революции в юношеском рома­не Лермонтова в какой-то степени предвосхищает исторический роман Пушкина «Капи­танская дочка», то история Вадима и его мести Палицыну напоминает сюжет «Дуб­ровского». Эта близость «Вадима» и «Дуб­ровского», опубликованного только в 1841, объясняется общим источником. И Пушкин, и Лермонтов разными путями узнали о тяжбе между двумя тамбовскими поме­щиками С. П. Крюковым и И. Я. Яков­левым.

В 1835—36 Михаил Юрьевич упорно, но безуспешно добивался постановки на сцене романти­ческой стихотворной драмы «Маскарад», написанной тем самым «железным стихом, облитым горечью и злостью», которым хотел «смутить веселость» бездушного светского общества и показать без маски его истинное лицо. В творчестве Лермонтова Евге­ний Арбенин — первый герой своего времени. Лучше, чем кто-либо, понимает он, что в этом обществе жизнь основана на лжи, все призрачно, все во власти зла и денег. «Повсюду зло — везде обман...» И Арбенин, так же как Печорин, ненави­дит это общество и его пороки. Презирая людей своего круга, скучая и томясь среди них, Арбенин вместе с тем не может порвать с породившей его средой. И он становится жертвой ложных понятий и злобной клеветы; мучимый мнимыми подозрениями, он убивает единственно до­рогое и близкое ему существо—молодую любящую его жену Нину и гибнет сам. Страстные монологи Арбенина обличали общественный упадок и разложение ари­стократического общества.

Следующий шаг в творчестве Михаила Юрьевича Лермонтова на пути к созданию реалистического образа героя своего времени — неоконченный роман «Княгиня Лиговская». В молодом герое «Княгини Лиговской» Печорине начи­нают намечаться те черты характера, ко­торые потом так отчетливо проступят в Григории Александровиче Печорине — главном действующем лице романа «Ге­рой нашего времени»: независимость и смелость суждений, пылкое воображе­ние, охлажденное опытом жизни и пони­манием людей, сильная воля. По дошед­шим до нас первым девяти главам романа можно предположить, что в основу сюже­та «Княгини Лиговской» положена не только история Печорина и княгини Ве­ры, но и соперничество между гвардей­ским офицером Печориным и бедным чи­новником Красинским. При этом поэт по­следовательно подчеркивает моральное превосходство Красинского и его матери по сравнению с Печориным. Он относится к своему Красинскому без сентименталь­ной жалости, с подлинным сочувствием.

Народность в творчестве Лермонтова в полной мере проявилась в стихотворениях «Бородино» (ко­нец 1836 — начало 1837),

в «Песне про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» (1837— начало 1838)

«Родина» (1841).

Тема «Бородина» занимала поэта еще в 1830—31, когда он написал «Поле Бородина», являющееся ответом на поэму Вальтера Скотта «Поле Ватерлоо». Это был романтический эскиз к будущему на­родному и реалистическому «Бородину». Рассказчик, от имени которого ведется повествование о великой битве 24—26 августа 1812, был мало похож на простого рус­ского солдата-артиллериста. О значении исторической битвы автор «Поля Боро­дина» говорил высоким стилем. Через шесть-семь лет, когда в связи с пред­стоящим 25-летием Отечественной войны в журналах начали появляться стихи, воспоминания, рассказы участников кам­пании 1812, Лермонтов обратился к теме Боро­динской битвы по-новому—так о войне в русской поэзии до него не писал еще никто. «Бородино» построено в форме разговора молодого солдата с бывалым воином. Спокойно, неторопливо, полный сознания совершенного патриотическо­го подвига, рассказывает старый солдат о великой битве и воссоздает исторически точную картину важнейших эпизодов боя. Поэт был горд за свой народ, победивший в справедливой, освободительной войне, но вместе с передовыми людьми старшего поколения ему было горько и стыдно за настоящее. Именно так определил основ­ную идею этого стихотворения Белин­ский: «Эта мысль — жалоба на настоя­щее поколение, дремлющее в бездействии, зависть к великому прошедшему, столь полному славы и великих дел».

Недовольство современной действи­тельностью увидел Белинский и в «Песне про купца Калашникова». В ней, по словам критика, «поэт от настоящего мира не удовлетворяющей его русской жизни перенесся в ее историческое прошедшее... вошел в царство народности как ее пол­ный властелин, и, проникнувшись ее ду­хом, слившись с нею, он показал только родство с нею, а не тождество». Отлично зная русские былины и исторические пес­ни, Лермонтов не подражал им, не стилизовал свою «Песню», он творчески воссоздавал в ори­гинальном и неповторимом произведении самый дух русской народной поэзии, ко­торая в те годы привлекала внимание все более широких кругов исследователей и собирателей фольклора, а также мно­гих любителей.

Критическое отношение к современной русской жизни чувствуется у Лермонтова не толь­ко в произведениях, воссоздающих кар­тины героического прошлого. Упрек боро­динского героя: «богатыри — не вы»— зву­чит и в лирических стихотворениях («Ду­ма»), и в реалистических повестях в сти­хах («Тамбовская казначейша» и «Сашка»).

Вслед за Пушкиным Лермонтов смело вторгается в «прозу жизни», в реальную действи­тельность и, выхватив из нее, казалось бы, самые случайные события, создает правдивую и обобщенную картину быта и нравов дворянского общества 30-х гг. с типичными конфликтами и героями. Одновременно с Гоголем развивая реа­листические традиции Пушкина, крити­чески изображая русскую крепостничес­кую действительность, Лермонтов не оставлял захвативших его романтических замыслов. После возвращения из первой кавказской ссылки поэт напряженно работает над новыми редакциями «Демона». Но, неоднократно перерабатывая поэму в 1838—40, он все еще не считал ее закон­ченной и не решался печатать. Впрочем, полностью напечатать эту мятежную, бо­гоборческую поэму было бы невозможно: цензура потребовала бы значительных изменений. Поэма распространялась в списках, отражающих разные стадии работы, различные редакции.

Поэма «Мцыри» (1839), также являющаяся раз­работкой более ранних замыслов («Испо­ведь» и «Боярин Орша»), переносит чита­теля в старинный монастырь и его окрест­ности на берегах Арагвы и Куры. В кав­казских пейзажах и этнографически вер­ных описаниях быта и нравов Грузии можно увидеть элементы реалистического стиля, но в целом и «Демон», и «Мцыри» остаются образцами романтической поэмы, завершающими многолетнюю работу поэта именно в этом, наиболее характер­ном для романтизма жанре. Конфликт с крепостнической действительностью от­разился и в этих произведениях. Но отри­цание русской действительности нашло здесь свое выражение в противопоставле­нии патриархально-феодальным нормам жизни сильных, мятежных героев — Де­мона и Мцыри; в этих образах вопло­щен прогрессивный, революционный по своей сути «дух отрицанья, дух сомненья». Между образом Демона и образом Мцы­ри, при всем сходстве этих мятежных героев, есть и существенное различие. Демон, отрицающий несовершенное уст­ройство мира и бросающий богу гордый вызов, блуждает «в пустыне мира без приюта», у изгнанника рая нет отчизны; Мцыри — это земной юноша, стремящий­ся вырваться из монастырского плена в родные горы, туда, «где люди вольны, как орлы». Для Мцыри, как и для всех любимых мятежных героев Лермонтова, смысл жизни — в борьбе. Вот почему вершин­ным эпизодом поэмы является единобор­ство с барсом. В поэме «Мцыри» Михаил Юрьевич выразил самые сокровенные свои думы.

Белинский за­мечал: «Это любимый идеал нашего поэта, это отражение в поэзии тени его собст­венной личности»— и отмечал, что муже­ственному, героическому образу Мцыри соответствует энергический и напряжен­ный стих поэмы (четырехстопный ямб с мужскими окончаниями).

Конфликт передового человека с поро­дившим его дворянским обществом, с кре­постнической действительностью глубже и разностороннее всего Лермонтов М. Ю. раскрыл в са­мом зрелом своем произведении — романе «Герой нашего времени», первом русском психологическом, реалистическом романе в прозе, во многом предопределившем дальнейшее развитие русского романа. «Герой нашего времени» был выходом за пределы малых тем и жанров. Жанр лермонтовского рома­на был подготовлен распространенными в западноевропейской и русской прозе 20-х и 30-х гг. циклами повестей. Но Михаил Юрьевич сделал новый шаг в истории этого жанра, объединив все повести фигурой героя— Печорина, который приобрел черты, харак­терные для целого поколения.

Белинский первый объяснил причины раздвоенности Печорина — «человека с сильной волей, отважного, напрашивающегося на бури и тревоги» — и убежденно заявил, что в этом романе Лермонтов является «ренгателем важных современных вопросов». Критический взгляд умного, наблюдательного Печорина на современную ему действительность, его скептическое отношение к дворянскому обществу во многом совпадают с взгля­дами самого поэта, но это не значит, что Печорин—образ только автобиографичес­кий; при наличии автобиографических черт образ Печорина — собирательный, типический, к которому автор относится весьма критически. Печорин — «порт­рет, составленный из пороков» целого поколения, «в полном их развитии», но роман написан так, что, чем дальше чита­тель знакомится с Печориным, тем больше проникается к нему уважением и симпа­тией. Печорин — один из самых мужест­венных и умных героев в русской лите­ратуре. Рассказывая о его судьбе, Михаил Юрьевич вплотную подошел к вопросу, вскоре по­ставленному Герценом: «Кто виноват?» Кто виноват в том, что умные и жажду­щие деятельности люди в условиях само­державно-крепостнической России обрече­ны на вынужденное бездействие, искале­чены воспитанием, оторваны от народа?

И читатель убеждается, что Печорин не только герой, но и жертва своего времени. Гоголь оценил роман Михаила Юрьевича даже выше, чем его поэзию: «Никто еще не писал у нас такой правильной, прекрасной и благо­уханной прозой. Тут видно больше углуб­ленья в действительность жизни; гото­вился будущий великий живописец рус­ского быта...».

Умер — [15(27). VII.1841].

Русские писатели. Биобиблиографический словарь.

 
Библиотечные мероприятия | Биографии