Поиск

Биографии писателей и поэтов

АБВГДЕЖЗИКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЭЮЯ

Михайловский Николай Константинович

Михайловский Николай Константинович

МИХАЙЛОВСКИЙ Николай Константинович родился [15 (27).XI. 1842, город Мещовск Калуж­ской губернии, в семье чиновника — литера­турный критик, публицист.

Учился в Костромской гимназии, но не окончил ее и в 1856 был определен в Петербургский институт корпуса горных инженеров.

В 1863 был исклю­чен из последнего класса корпуса за участие в студенческом выступлении про­тив начальства. После исключения гото­вился к деятельности адвоката в новых судах, изучал юридические науки и слу­шал лекции в Петербургском университете.

В 1860 начал литературную деятельность в журнале «Рассвет» критической статьей «Софья Николаевна Беловодова», посвя­щенной актуальному в то время женскому вопросу.

В 1865 Николай Константинович сошелся с кружком передовых литераторов, группировав­шихся вокруг «Книяшого вестника», и стал постоянным сотрудником этого жур­нала. Один из сотрудников «Книжного вестника», Н. Д. Ножин, талантливый молодой биолог, стремившийся к сближе­нию естествознания с общественными нау­ками, оказал решающее влияние на миро­воззрение Михайловского Ножин был связан с рево­люционными кругами и, по-видимому, воз­действовал на него и в этом направлении.

Кроме участия в «Книжном вестнике», Николай Константинович сотрудничал в «Неделе», «Гласном суде», а с 1869 — в журнале «Отечественные запис­ки», одним из руководящих деятелей ко­торого он был вплоть до его закрытия в 1884.

С 1885 по 1888 он работал в «Север­ном вестнике», затем в газете «Русские ведо­мости» и журнале «Русская мысль».

С 1892 Николай Константинович принял участие в «Русском богатстве» и с 1894 до конца жизни стоял во главе этого журнала.

Лучший, наиболее прогрессивный пе­риод деятельности Михайловского связан с «Отечест­венными записками». Здесь были поме­щены его главные критические работы, публицистические статьи и социологиче­ские сочинения, в том числе его знаме­нитая работа «Что такое прогресс?» (1869), сыгравшая большую роль в раз­работке народнической теории. Главной мерой всех общественных явлений Михайловский считал человеческую личность, индиви­дуальность. Законно, хорошо, нрав­ственно, прогрессивно может быть лишь то, что соответствует потребностям, же­ланиям, счастью человеческой лично­сти. Личность, рассуждает он, меньше всего заинтересована в том, чтобы стать частью какого бы то ни было целого, быть поглощенной им, и больше всего заинте­ресована в самостоятельности, в целост­ности и гармонии. Отсюда вырастает его формула прогресса: «Прогресс есть постепенное приближение к целостности неде­лимых, к возможно полному и всесторон­нему разделению труда между органами и возможно меньшему разделению труда между людьми. Безнравственно, неспра­ведливо, вредно, неразумно все, что за­держивает это движение. Нравственно, справедливо, разумно и полезно только то, что уменьшает разнородность общест­ва, усиливая тем самым разнородность его отдельных членов» (I, 150). Антиисто­ричность, отвлеченный, догматический антропологизм этой формулы теперь со­вершенно очевиден.

Еще в 90-х гг. осно­воположники русского марксизма разъяс­нили это с исчерпывающей точностью. «Вы видите,— писал В. И. Ленин о тео­рии прогресса Михайловского в 1894,— этого социо­лога интересует только такое общество, которое удовлетворяет человеческой при­роде, а совсем не какие-то там обществен­ные формации, которые притом могут быть основаны на таком не соответствую­щем «человеческой природе» явлении, как порабощение большинства меньшинством. Вы видите также, что с точки зрения это­го социолога не может быть и речи о том, чтобы смотреть на развитие общества как на естественно-исторический процесс... Мало того, не может быть речи даже и о развитии, а только о разных уклоне­ниях от «желательного», о «дефектах», случавшихся в истории вследствие... вследствие того, что люди были не умны, не умели хорошенько понять того, что требует человеческая природа, не умели найти условий осуществления таких ра­зумных порядков» (Соч., т. 1, с. 134).

Выдвигая на первое место личность, Михайловский превращал ее в творца истории, в ее глав­ного двигателя. Критик считал, что историю делают не массы, а отдельные выдающиеся лично­сти, «герои». В статье «Герои и толпа» (1882) он развивал и обосновывал это свое ошибочное положение. Специфика литературно-критической деятельности Николая Константиновича заключалась, однако, в том, что ложные догмы субъективно-народнической социо­логии соединялись у него с боевым демо­кратизмом, с борьбой против реакции, с защитой передового и ценного в совре­менной литературе.

В 70-х гг. Николай Константинович обратил пристальное вни­мание на Л. Толстого, подчеркнув, прежде всего прогрессивные черты его взглядов и творчества. В большой статье «Десница и шуйца Льва Толстого» (1875), поводом для написания которой послужили педаго­гические статьи писателя, он отметил не­посредственный демократизм Толстого, который сказывается в его идеализации крестьянской патриархальности. Будучи сам демократом утопического толка, критик с одинаковым сочувствием принял обе стороны учения Толстого, как оно выра­зилось в его педагогических статьях,— и утопическую патриархальность, и жи­вой демократизм. В этом соединении он не видел противоречивого совмещения сильных и слабых сторон Толстого-мыс­лителя. Напротив, он видел в этом только силу Толстого, его «десницу». Вопиющую слабость Толстого, его «шуйцу», он усмат­ривал в толстовском фатализме, в теории предопределенности исторических собы­тий волей провидения, в недоверии к че­ловеческому разуму. Борьба против «шуй­цы» Толстого усиливается у него в 80-х гг. в связи с толстовской проповедью «не­противления». «Великий писатель земли русской совсем левша стал!»,— воскли­цает критик в «Дневнике читателя» (1886, т. VI, с. 396). «Я не понимаю этого,— продолжает он далее.— Это какое-то ко­лоссальное недоразумение, возможное только в такие мрачные, тусклые време­на, какие переживаем мы. Пусть ломятся к вам в дом, пусть бы от отцов и детей ва­ших,— так надо, убийцы спасают ваших близких и кровных от ваших грехов, по горе вам, если вы сами пальцем коснетесь убийц! Увы, гр. Толстой является в этом случае даже не учителем, он с улицы под­нял свое поучение, ибо вся улица посту­пает именно так, как желательно гр. Толстому» (VI, 398). Теория «шуйцы и десни­цы» имела в свое время важное значение в том смысле, что указывала на противо­речивый характер творчества Толстого. Правильно определить эти противоречия, найти единство в них и дать им реально- историческое объяснение он не сумел. Эта задача оказалась под силу только марксистской критике.

В литературной борьбе 70—80-х гг. большую роль сыграли его критические отзывы о Достоевском, и прежде всего его отзыв о «Бесах» в «Литературных и жур­нальных заметках 1873 года». Николай Константинович осудил романиста за выбор нечаевского дела для художественного суда над современной революционной молодежью: нечаевское дело не типично для нынешнего движения, считал Михайловский, это «во всех отношениях монстр» (I, 851). Кроме того, указывал Михайловский, не те мистические вопросы, которые волнуют «бесноватых» героев Достоевского, состав­ляют подлинную злобу дня современной России. «Бесы» капиталистического хищ­ничества — вот истинные враги России — такова мысль Михайловского, подсказавшая, по-видимому, Достоевскому некоторые мо­тивы в следующем романе, «Подростке» (А. С. Долинин, Последние романы До­стоевского, М.— Л., 1963, с. 9—14). Пос­ле смерти Достоевского, подводя итоги всей его литературной деятельности, Николай Константинович подверг суровому пересмотру взгляд на Достоевского как на писателя-гуманиста, защитника «униженных и оскорбленных».

В знаменитой статье «Жестокий талант» (1882) Достоевский под пером критика приобре­тает черты злого гения, который сценами беспрерывных мучений подавляет созна­ние и волю общества, приучает его к пас­сивному и покорному восприятию жестокостей и насилий. Сурово оценивая «жес­токий талант» Достоевского, он заботился о воспитании в обществе чувства деятель­ного протеста. В этом была его несомнен­ная заслуга. При всем том творчество Достоевского во всей его сложности и своеобразии осталось им нераскрытым. Не был поставлен вопрос об идейных про­тиворечиях Достоевского, о социальной природе его творчества, и все главные черты творчества Достоевского, как их понимал Николай Константинович, возведены были к особеннос­тям личной психологии писателя.

В связи с творчеством Г. Успенского и Салтыкова-Щедрина Михайловский поднял самые ост­рые вопросы современной демократиче­ской литературы.

В статье «Г. И. Успен­ский. Литературная характеристика» (1888) Николай Константинович связывает Успенского с той плеядой молодых беллетристов 60-х гг., которые вышли на арену истории вдруг «целым гнездом» и сразу занялись сред­ними и низшими слоями общества, при­влекавшими мало внимания беллетристов предшествующего поколения. Не муд­рено, что они сразу вызвали интерес у читателей новизной своего содержания и своей художественной дерзостью. Дер­зость прежде всего сказалась в пренебре­жении к традиционным формам словес­ности. «...Эта молодежь,- писал Михайловский,— наносила оскорбление действием всем тра­диционным, привычным формам беллет­ристики: недосказанные рассказы, неза­вершенные сценки, начала без конца и концы без начала, беглые отметки, еле очерченные лица, отсутствие «выдумки», как говорил Тургенев, т. е. сколько-ни­будь стройной фабулы, и т. д.» (V, 79). А новизна содержания заключалась в отказе, от какой бы то ни было идеализации тех слоев общества, за изображение кото­рых принялись молодые беллетристы. «Подо всем этим был дух жизни и правды» (V, 80), у Г. Успенского он достиг такого высокого напряжения, что привел писате­ля даже к некоему художественному аске­тизму: «Черная схима ему дороже цвет­ного платья» (V, 94). Но это, по мысли Михайловского, не дает оснований говорить о художест­венной неумелости писателя. Успенский передает жизненные впечатления, «вол­нуясь и спеша», он пишет кровью сердца, а «брызги крови, разве только по какой-нибудь особенно счастливой случайности могут расположиться симметрично или вообще с тою правильностью, какая нуж­на для законченности формы» (V, 96). В статье об Успенском Николай Константинович отметил непо­средственность чувства и необыкновен­ную впечатлительность художника «боль­ной совести».

В Щедрине, которому Михайловский посвятил большую работу («Щедрин», 1889), он видит счастливое сочетание могучей непосредственности, с одной сторо­ны, и силы неусыпно бодрствующего со­знания — с другой. Ему было бы легко «смешить нас без удержу, смешить до упа­ду, но великий писатель не пожелал это­го: он обуздал свой смех систематической программой. Менее могучий талант едва ли мог бы выдержать такое неустанное зоркое самонаблюдение и самообуздание, такой контроль сознания и воли. Салты­ков выдержал» (V, 278). Обладая строгой и ясной программой, Щедрин, отмечает критик, с большой сознательностью подошел и к разрешению чисто художественных задач. Николай Константинович восхищается «смелым, до дер­зости, сочетанием» разнородных элемен­тов стиля у Щедрина и той особенной легкостью, «с которой талант Салтыкова, презирая препоны утвержденных форм словесности, переходит от одной из них к другой, от беспощадного реализма к вер­шинам фантазии, от ядовитой насмешки к страстной лирике» (V, 268—269).

С глубоким сочувствием встретил Михайловский дарование Гаршина. Он увидел в произ­ведениях молодого писателя скорбь о по­рабощении человека стихийным процес­сом, превращающим его в безвольное орудие общественного целого, в «клапан», в «палец от ноги» («О Всеволоде Гаршине», 1885; «Еще о Гаршине и о других», 1886).

Гораздо сложнее было отношение Михайловского к Чехову. В статье «Об отцах и детях и о г. Чехове» (1890) он отметил некоторые характерные черты чеховского метода: принципиальную равноправность для Че­хова крупных и мелких тем, одинако­вость тона, которым Чехов говорит о больших и малых несообразностях жиз­ни, равно для него неприемлемых. Од­нако он увидел в этом не своеобразный максимализм Чехова, отвергавшего любое нарушение жизненной «нормы», как бы микроскопично оно ни казалось,— критик ошибочно усмотрел в этом отсутствие больших идей, холодность и равнодушие.

Полемика Михайловского с марксизмом привела во 2-й половине 90-х гг. к падению его попу­лярности. Антимарксистские тенденции прямо или косвенно сказались и в его критических статьях последних лет. Так, в большой работе «Об Ибсене» (1896) он развивал излюбленную свою идею о кон­фликте между исторической необходи­мостью и значением личности, идею, поле­мически направленную против марксист­ского детерминизма.

В статьях 1898 «О Максиме Горьком и его героях» и «Еще о Максиме Горьком и его героях» он высоко оценил художе­ственную правду произведений Горького, но разбор его рассказов он подчинил задаче защиты народничества от идейно­го наступления молодого русского марк­сизма.

В статье «Народники о Н. К. Михайлов­ском» (1914), написанной к десятилетию смерти писателя, В. И. Ленин, подводя итог его деятельности, отметил не только его слабости и заблуждения, но также и его заслуги перед освободительным дви­жением: «Великой исторической заслугой Михайловского в буржуазно-демократи­ческом движении в пользу освобождения России было то, что он горячо сочувство­вал угнетенному положению крестьян, энергично боролся против всех и всяких проявлений крепостнического гнета, от­стаивал в легальной, открытой печати — хотя бы намеками сочувствие и уваже­ние к «подполью», где действовали самые последовательные и решительные де­мократы разночинцы, и даже сам помо­гал прямо этому подполью» (Соч., т. 24, с. 333-334).

Умер — [ 28.I (10.II).1904].

 
Библиотечные мероприятия | Биографии