Поиск

Биографии писателей и поэтов

АБВГДЕЖЗИКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЭЮЯ

Салтыков Михаил Евграфович

Салтыков Михаил Евграфович

САЛТЫКОВ Михаил Евграфович (псевдоним Н. Щедрин) родился [15 (27).I.1826, село Спас-Угол, Калязинского уезда, Тверской губернии] — писатель.

Семья по отцу старинного дворянского, а по матери купеческого рода (Забелины), была богатой.

Детские годы провел в помещичьей усадь­бе, в одном из глухих углов бывшей Твер­ской губернии, в обстановке еще не поколеб­ленного крепостного права.

Жизнь в семье была грубая, чуждая серьезным умственным и общественным интересам. Она описана в предсмертной книге Михаила Евграфовича «Пошехонская старина» (хотя в целом книга эта отнюдь не является автобиографией).

Жестокая действительность крепостнического быта, повседневные, ничем не прикрытые «ужа­сы этой вековой кабалы», охватывавшие со всех сторон детскую жизнь Михаила Евграфовича, необыкновенно рано пробудили в нем сознание несправедливости существовавшего «поряд­ка вещей» и первые настроения протеста против него. «Крепостное право, тяжелое и грубое в своих формах, сближало ме­ня с подневольной массой, — утверждал впоследствии писатель и добавлял: — Это может показаться странным, но я и теперь еще сознаю, что крепостное право играло гро­мадную роль в моей жизни и что, только пережив все его фазисы, я мог прийти к полному сознательному и страстному отрицанию его» (Полное собрание соч., т. XVII, с. 155).

Не следует, однако, думать, осно­вываясь на некоторых страницах «Поше­хонской старины», что все было сплошь мрачным в обстановке детства писателя. Были там и светлые стороны. На склоне своих дней он утверждал даже, что если и существо­вало что «поэтическое» в его жизни, так это именно там, в далеком деревенском детстве. Но такое признание не колеблет вывода, что именно суровость социальных впечатлений, полученных в крепостни­ческом гнезде «отцов», послужила первым толчком к будущему отчуждению Салтыкова от родного ему по крови дворянского класса, а впоследствии к полному разрыву с ним и переходу на позиции борьбы с феодаль­но-крепостническим и помещичье-буржуазньм строем и с его государственным стражем — самодержавием.

Первым учителем писателя был человек из народа — крепостной живописец. Он, а затем сельский священник обучили буду­щего писателя грамоте.

В 1836 Михаил Евграфович был по­мещен пансионером в Московский дво­рянский институт.

В 1838 переведен, против его собственного желания, в Царскосель­ский лицей (сам он мечтал об универси­тете). Институт и лицей имели своей пря­мой задачей подготавливать чиновников для занятия руководящих постов в пра­вительственных учреждениях царизма. Но уже со школьной скамьи Михаил Евграфович определяться свой путь в жизни.

Вопреки казенному духу, пронизывав­шему учебно-воспитательную обстановку в лицее, в нем было сильно влияние лите­ратуры. Влияние это поддерживалось, в частности, воспоминаниями о бывшем лицейском воспитаннике—Пушкине. В ходу было писание стихов, и на каждом кур­се существовала «пушкинская вакансия». Преемником Пушкина на своем курсе был Салтыков. Он писал, стихи с величайшим увлечением и скоро начал выступать с ни­ми в печати.

В 1841 появилось его дебютное стихотворение «Лира», посвященное Пушкину, в журнале «Библиотека для чтения».

С 1844-45 печатается ещё восемь стихотворений в журнале «Современ­ник». Немало стихотворений осталось в ру­кописях, которые в большей своей части не сохранились или остаются неразысканными. Его лицейские стихи не пред­ставляют самостоятельной художествен­ной ценности, и сам писатель впоследствии очень сурово относился к ним.

В лицее он пристрастился к чтению жур­налов, которые дозволялось выписывать старшим воспитанникам. В особенности влияли на него «Отечественные записки», а в них — статьи Белинского и Герцена. По собственному свидетельству Салтыкова, он воспи­тался на статьях Белинского. В лицее же завязалось дружеское знакомство со старшим воспитанником М. В. Буташевич-Петрашевским. Это были первые его контакты с теми передовыми течениями и силами русской общественной мысли 40-х гг., в русле которых сформировались основные черты идеологического облика писателя.

В 1844 после окончания лицея Михаил Евграфович опре­деляется по выбору родителей чиновни­ком в канцелярию военного министерст­ва. Служебная лямка раздражала и угнетала Салтыкова. Его духовные интересы находились совсем в другой области.

Он сблизился с даровитым литературным критиком В. Н. Майковым и талантливым экономи­стом-социологом В. А. Милютиным. В его био­графии они заняли места наиболее близких друзей его молодости (оба они скоро погибли). Все трое были связаны с формировавшимся в то время кружком Петрашевского, а петрашевцы были искренними демократами, противниками крепостнического строя и режима само­властия. Все они увлекались философскими и общественно-политическими идеями про­грессивных мыслителей Запада, Л. Фейербахом, Ш. Фурье, Сен-Симоном, Р. Оуэном и другими социалистами-утопистами. Вспоминая впоследствии об этой «светлой поре» своей жизни, Михаил Евграфович писал: «В России — впрочем, не столько в России, сколько специально в Петербурге, мы существовали лишь фактически, или, как в то время говорилось, имели «образ жиз­ни» (...) Но духовно мы жили во Фран­ции...» «Оттуда лилась на нас вера в человечество, оттуда воссияла нам уверен­ность, что «золотой век» находится не позади, а впереди нас...» (XIV, 161).

Эта связь с революционной и социалистиче­ской Францией, которая стала светочем для молодого Салтыкова, как и для всех людей его идейного окружения 1840-х гг., объяснялась тем, что в то время ясного сознания своего единства с нарастающей крестьянской революцией у русской демо­кратической интеллигенции еще не было.

К этому созна­нию она придет только на следующем этапе — на этапе конца 1850-х — начале 1860-х гг., когда в России начнет скла­дываться и сложится революционная ситуация. Пока же отсутствие такой связи психологически заменялось созна­нием «единства» с нарастающей револю­ционной борьбой во Франции и ее идеоло­гическими выражениями в разнообраз­ных системах утопического социализма. Отношение Михаила Евграфовича к этим идеологическим си­стемам было реалистическим и уже в пер­вых произведениях его, особенно в по­вести «Запутанное дело», сочеталось с протестом против мечтательно-фантасти­ческих сторон фурьеризма и сенсимониз­ма. У классиков утопического социализ­ма он взял, их глубокую кри­тику разорванности и дисгармонии обще­ства, построенного на основах частной соб­ственности,— классового общества. У них же заимствовал мысль о бесконечной «изменяемости общественных форм», пред­рекающей человечеству «обширное буду­щее». Убеждение в конечной необори­мости движения человечества в направ­лении к гармоничному, до конца согласо­ванному обществу — одна из важнейших опор мировоззрения и творчества Салтыкова.

Одновременно с напряженной выработ­кой социально-политических и философских взглядов он все больше увлекается писательской работой и сближается с пе­редовыми литературными кружками Пе­тербурга, связанными с редакциями журнала «Современник» и «Отечественные записки». Сначала писатель продолжает печатать стихи, затем берется за писание рецензий, преимущественно на книги воспитательно-педагогического назначения, наконец, об­ращается к прозе, появляются повести:

«Противоречия», 1847

«Запутанное дело», 1848

«Брусин», 1848 которые, подводят в художественной форме итоги идейным и творческим исканиям молодого писателя. Все три юношеские повести проблемно остры. Написаны они в мане­ре «натуральной школы», стремившейся на основе реализма и демократизма к прав­дивому изображению жизни современного общества, в первую очередь его социаль­ных низов.

Вступая в круг старших писа­телей «натуральной школы», Михаил Евграфович обнаруживает в первых своих беллетристических опытах связь с их произведениями.

В «Противоречиях» он продолжает темы «Кто виноват?» Герцена и «Бедных людей» До­стоевского.

В «Запутанном деле» исполь­зует сюжетную основу стихотворения Не­красова «Еду ли ночью...». Таким образом, писатель начи­нает свой литературный путь в русле того «отрицательного направления» Белинский), которое на основе гоголевского реализма, но уже вполне сознатель­но, с привлечением теоретических аргумен­тов из идеологических систем демократиз­ма и утопического социализма, ставило своей задачей борьбу с тем общественным злом, которым была объята тогдашняя рус­ская жизнь и которое поэтому по необходи­мости было связано с обличением и сатирой.

Основной идеей его повестей является вставшая перед ним и уже никогда больше не оставлявшая его сознание проблема социальных противоречий жизни. Писатель ищет пути преодоления — не примирения — этих суровых противоречий, причем ищет их не в романтическо-идеалистическом ухо­де от действительности, а реалистически, на почве самой действительности и средствами действительности. Он видит силу исторически сложившегося «поряд­ка вещей» и не пытается ни обойти, ни умалить эту грозную силу. Отсюда рож­дается в «Запутанном деле» жуткий образ социальной пирамиды, раздавившей своей тяжестью бедняков.

Как художник Салтыков уже в первых повестях обнаруживает зачатки своего будущего метода — способность ви­деть в индивидуальной психологии челове­ка преломление психологии целых общест­венных групп, умение создавать «коллективные портреты» этих групп и классов, всегда сочетая при этом конкретное поли­тическое бытописание с аналитической и обобщающей мыслью.

Среди произведений художественной ли­тературы конца 1840-х гг. «Запутанное дело» оказалось в числе самых острых — по своей социальной проблематике и политическому радикализму. Повесть сразу же привлекла к себе внимание не только читателей, но и властей, испуганных гря­нувшей в феврале 1848 во Франции, в Париже, революцией.

21 апреля Салтыков М.Е. был арестован.

28 апреля выслан в сопровождении жандарма в Вятку. Он был отправлен туда за обнаруженное в его повести «вред­ное направление и стремление к распространению революционных идей, потряс­ших уже всю Западную Европу». Это были слова, сказанные о повести са­мим Николаем I.

Почти восемь лет пробыл Михаил Евграфович в вятской ссылке. Внешние условия ее не были трудными. Он не просто был сослан в от­даленный город под надзор полицейских властёй. Его перевели туда на службу. Губернатор Середа скоро увидел и высоко оценил способности и образованность мо­лодого человека.

К концу 1848 Михаил Евграфович был назначен старшим чиновником осо­бых поручений при губернаторе.

С 1850 — советником губернского правле­ния. Этот ответственный по тем временам пост он занимал до конца своего пребы­вания в Вятке. Но при всем внешнем бла­гополучии вятского житья писатель очень тя­жело переносил его в моральном отно­шении. В глухом захолустье николаев­ской империи, лишенный возможности писать, он остро чувствовал растлеваю­щую силу «тупой и пошлой среды» окру­жавшего его чиновничьего мира Вятки. «Гибну среди нелепых бумаг губернского правления и подлейшего бостона», — оп­ределял он свое состояние. Но не сда­вался. Охватывавшие его настроения упад­ка и скуки(этим словом озаглавлен авто­биографический монолог в «Губернских очерках») Михаил Евграфович стремился побороть разными средствами, в частности активностью в той сфере деятельности, которая единственно была ему доступна, — в сфере обязатель­ной службы. Жажда практического дела, поиски его были присущи характеру и личности писателя, особенно в молодые годы. Вынужденный служить, он стремился и в этой области принести максимум общественной пользы.

Вскоре губернатор, и министр внутренних дел в Петербурге стали давать ему все более ответственные служебные поручения. Вы­полнение их требовало многих разъез­дов.

С 1854—55, в связи с большим и сложным следствием по делу о расколь­никах, Салтыков проехал около 7 тысяч верст на лошадях. Из этих поездок по просторам пяти прикамских и приволжских губер­ний он вынес драгоценный запас наблюдений над народной крестьянской жизнью, которую до того он видел лишь из окна помещичьей усадьбы. Общение же с бы­том и делами губернско-уездного чинов­ничества явилось источником первоначаль­ного накопления тех превосходных зна­ний мира русской провинциальной бюро­кратии (ее типов, нравов, психологии), которыми не обладал ни один другой пи­сатель. Опыт Вятки имел, таким образом, важные последствия для всего дальнейшего его творче­ства, что признавал и сам писатель. В годы же прохождения этой «школы» на первый план выступали «обиды и труд­ности» существования в «опальном захо­лустье», в фактической изоляции от мира и людей больших идейных интересов. Мно­го раз он предпринимал попытку вы­рваться из «вятского плена», но безрезуль­татно. Лишь смерть Николая I и новый правительственный курс принесли ему в конце 1855 свободу — «повеление» от но­вого царя Александра II «проживать и слу­жить, где пожелает».

В начале 1856 Михаил Евграфович вернулся в Петербург, незадолго до Парижского мира. На­чавшийся исторический перелом, с одной стороны, отозвался в жизни русского об­щества «небывалым отрезвлением», потреб­ностью критически взглянуть на свое прош­лое и настоящее, а с другой стороны, вызвал волну оптимистических ожиданий, связанных с появляющейся надеждой при­нять активное участие в «делании» исто­рии.

В 1856—57 пишет «Губернские очерки» и из­дает их от имени «надворного советника Н. Щедрина» — псевдоним, которому суж­дено было сразу же прогреметь на всю Россию и почти заменить в сознании со­временников настоящее имя автора.

Накопленный в Вятке огромный запас наблюдений поз­волил Михаилу Евграфовичу дать в «Губернских очерках» необыкновенно широкую картину русской жизни — картину глубоко крити­ческую, богатую и мыслью и достоверностью бытового рисунка, исполненную лиризма, любви к родной природе и на­селяющему ее трудовому люду и, одно­временно, жара негодования ко всем противонародным силам.

Несмотря на исключительный успех «Гу­бернских очерков», принесший автору и громкую всероссийскую известность, и крупный по тому времени гонорар, Михаил Евграфович не считал еще возможным бросать госу­дарственную службу. Его страшила слу­чайность литературного заработка.

Летом 1856 он женился на Е. А. Болти­ной — 17-летней дочери вятского вице-губернатора (женитьба не дала ему счастья, во всяком случае, длительного; напротив того, она принесла ему в будущем много горечи и страданий). Кроме того, и это главное, Салтыков, как и многие передовые люди того времени, был отчасти захвачен в эти годы потоком иду­щего сверху «обновления». Исходя из уве­ренности, что само правительство Алек­сандра II, заявившее о необходимости реформ, намерено и способно осущест­вить глубокие прогрессивные преобразования в стране, Михаил Евграфович надеялся своей служ­бой, уже не обязательной и не подневоль­ной, как в Вятке, а свободно избранной, непосредственно участвовать в этих пре­образованиях и тем приносить пользу обществу и народу. Отчасти эти иллюзии возникали и от той упомянутой выше жаж­ды практического дела, которая владела им и долго не позволяла ему удовлетво­ряться положением и работой только пи­сателя.

С февраля 1856 по март 1858 по возвращении из Вятки писатель служит в Петербурге в центральном аппа­рате министерства внутренних дел он чиновник особых поруче­ний.

В тече­ние четырех последующих лет Салтыков вновь служит в провинции. Занимает высокие посты вице-губернатора, сначала в Рязани (с марта 1858), а затем в Твери (с июня 1860). Эти службы так же дала ему огромный запас наблюдений. Рязанскими и тверскими «матери­алами» плотно насыщена большая часть сатиры и публицистики конца 50-х — начала 60-х гг.

Находясь на посту вице-губернатора, не раз исполняя при этом обязанности губер­натора, Михаил Евграфович был решителен и настойчив в попытках улучшить работу губернской администрации, «ввести ее, — как писал он в одной из служебных бумаг в Петер­бург, — в рамки совершенной законности и простой справедливости». Он удалял со службы взяточников и воров, а также просто неспособных к делу чиновников, стараясь заменить последних образован­ными людьми молодого поколения. Пред­метом его особенного внимания была за­щита крестьянских интересов от помещичь­его своекорыстия и жестокости, достигших апогея в эти последние исторические мгновения умиравшего крепостничества. Он опротестовал не один десяток поме­щичьих «приговоров» о наказании крепо­стных людей — розгами, заточением в тюрь­мы, высылкой в Сибирь. Возбудил ряд судебных дел, связанных с поме­щичьими преступлениями. Эти его действия, столь необычные для административно-политического быта эпохи, «возбудят к не­му почти общую в губернии ненависть». Так писал о нём жандармский штаб-офицер в Рязани в донесении начальнику III отделения. Михаил Евграфович, получивший от рязан­ских крепостников почетное для себя наименование «вице-Робеспьер», вынуж­ден был просить о переводе из Рязани в Тверь.

Здесь он непосредственно уча­ствовал как представитель высшей гу­бернской администрации в проведении в жизнь реформы 19 февраля 1861. Защитой «освобождаемых» крестьян от помещичь­его произвола и беззакония он снискал к себе еще большую, чем в Рязани, нена­висть со стороны дворянско-чиновничьего общества своей родной губернии. Оставать­ся на службе было и бесполезно, да и нельзя. В конце 1861,он писал друзьям, что со дня на день ждет увольнения. Предвосхищая отставку сверху, он сам подает в отставку «по болезни». Служба в Рязани и Твери в сильнейшей мере способствовала изживанию его надежд на либерального чиновника-обновителя, на реформистские возможности государственного аппарата царизма.

Годы вице-губернаторской службы не прервали литературной деятельности писателя. Все время он продолжал печатать в раз­ных журналах, а с 1860 преимущественно в «Современнике» свои рассказы и очерки. Одни из них непосредственно примыкали к «Губернским очеркам», образуя вместе с ними «крутогорский цикл» (от «города Крутогорска» — места дей­ствия в «Губернских очерках»). Другие предназначались для двух начатых, но распавшихся циклов об «умирающих» и о «Глуповцах», объединенных од­ной общей идеей об исторической обре­ченности и внутренней несостоятельно­сти людей, установлений и нравов крепо­стнического строя. Почти все произведе­ния этих незавершенных циклов Салтыков собрал в книги:

«Невинные рассказы» (1857 —1863),

«Сатиры в прозе» (1859 —1862).

В 1861 Михаил Евграфович опубликовал пять статей по вопросам, связанным с проведением в жизнь крестьянской реформы.

Освободившись от государственной служ­бы, он предпринял попытку осуществить давно владевшую им идею издания соб­ственного журнала. Политические взгля­ды его были и в это время всего ближе к группе «Современника». Но он пола­гал, что еще можно и нужно создать такой орган печати, в котором бы объ­единились «все партии прогресса», от революционных демократов до либера­лов всех мастей и оттенков. С этой целью он хлопотал о разрешении ему и его другу А. М. Унковскому, известному вожаку тверских либералов, издавать в Москве двухнедельный журнал «Русская, правда». Правительство отказало в разрешении. А переговоры с предполагавшимися участниками издания, в том числе с Чернышев­ским, показали, что задуманная писателем ко­алиция «всех партий прогресса» и не могла бы быть осуществлена в условиях насту­пившего в 1862 перелома в политическом состоянии русского общества. Характер­нейшей чертой этого перелома являлся отход либеральной оппозиции от сотруд­ничества с революционерами, рост враж­дебности либералов к демократам.

В конце 1861, накануне своей отставки и в предвидении ее, писатель купил небольшое под­московное имение Витенево, чтобы в но­вых условиях «вольного труда» попро­бовать «экономически», или «рациональ­но», как говорили тогда, заняться сель­ским хозяйством. Но и эта попытка, рож­денная все той же жаждой «практической деятельности», стремлением принять «де­ловое участие в труде современности», потерпела крах, и он очень скоро стал смотреть на свою усадьбу только как на летнюю дачу.

Освобождение от иллюзий, связанных с государственной службой, и неудача, постигшая его в попытке организовать в блоке с либералами просветительскую группу крупного общенационального масштаба, явились переломным моментом в идейном пути и биографии писателя. Именно в это время Михаил Евграфович рвет со многим из своего идейного прошлого, что в нем было от либерализма, и решительно сбли­жается с лагерем революционной демократии.

Летом 1862, он входит в состав «Современника».

С января 1863 ведет в нем писательскую и редакторскую работу, исключительную по масштабам и напряженности. Почти в каждой книжке журнала помещает по нескольку печатных листов своих про­изведений. Продолжает публиковать рассказы ранее начатых циклов, предпри­нимает новый цикл — «Помпадуры и пом­падурши», участвует в сатирическом при­ложении «Свисток». Но большую часть своего писательского труда он отдает в это время публицистике (включая сюда и кри­тику в форме рецензий и обзоров), а в ней — ведению ежемесячной хроники-обо­зрения «Наша общественная жизнь». Рус­ская литература не знает произведения (при его жизни оно отдельно не издава­лось), в котором бы с большей полнотой отразились кардинальные вопросы пере­ломного момента в истории шестидесятых годов — момента поворота правительства и общества к реакции. Салтыковские хро­ники-обозрения, беспримерные по стра­стности обсуждения насущнейших вопро­сов современности, в особенности по энер­гии бичевания реакции, сразу же при­влекли к себе пристальное внимание чи­тателей и заняли видное место в идейной жизни русского общества того времени. Однако скоро положение Салтыкова в литера­туре осложнилось.

В 1864 возникла поле­мика между «Современником» и другим демократическим журналом — «Русское сло­во». Главными ее участниками были, с од­ной стороны, Салтыков (потом его заменил М. Анто­нович), а с другой — В. Зайцев и Д. Писарев. Дискуссия изобиловала грубыми лич­ными выпадами и многими другими издерж­ками крайнего полемического ожесточе­ния. Но по существу, в своей принципи­альной основе, это был важный спор о тактике демократии в новых политических условиях, наступивших после краха ре­волюционной ситуации 1859—61, когда вы­яснилось, что на данном историческом эта­пе надежды на всеобщее крестьянское вос­стание оказались иллюзорными. В этой обстановке кризиса освободительного дви­жения в некоторых кругах демократи­ческой общественности возникли настрое­ния аполитизма и получили развитие пла­ны борьбы за радикальные преобразования только или преимущественно при помощи метода пропаганды научных знаний. Отдал дань этим настроениям и Писарев. Михаил Евграфович про­тестовал против такой тактики чистого культурничества, противопоставляя ей не­обходимость борьбы, хотя бы только идейной, за социально-политические цели. При этом он, провозглашая необходимость постоянно помнить об «отдаленных и руко­водящих идеалах», то есть о социализме, отстаивал законность и необходимость по­литической борьбы за ближайшие насущ­ные задачи современности. С этой точки зрения он резко критиковал «сектаторское», то есть доктринерское, отношение группы «Русского слова» к такой борьбе, усматри­вая в нем принципиально неверный под­ход к одному из самых главных вопро­сов русского революционного движения 60-х гг. — к вопросу о социализме и полити­ческой борьбе. В свою очередь Писарев и Зайцев усматривали в салтыковской защите социально-политического «практицизма» колебания в сторону либерализма, отход от линии заточенного Чернышевского. В этой связи писателю ставили в вину его ирони­ческое отношение к социальной утопии в «Что делать?» («Четвертый сон» Веры Павловны), его корили «вице-губернаторством». Вся враждебная «Современнику» печать широко подхватила эти и многие другие нападки на Салтыкова. В полемику с ним, еще более острую, чем та, которую вело «Русское слово», вступила «почвенниче­ская» «Эпоха» с ведущим участием в спо­ре Достоевского. Но и в редакции са­мого «Современника», оставшегося после ареста Чернышевского без своего идей­ного руководителя, начались некоторый разброд и взаимные несогласия. След­ствием этого было то, что ряд статей писателя, в том числе и из цикла «Наша общественная жизнь», был, отвергнут редакцией, а продолжение полемики (с «Эпохой») практи­чески было отнято у него и поручено М. Ан­тоновичу. Писатель оказался внутри редакции «Современника» в определенной изоляции. Это обстоятельство, а также резкое уси­ление цензурных репрессий создали пси­хологически трудную обстановку для про­должения его журнальной деятельности. Он принимает решение на время отойти от нее.

В 1864 номерах 11-12 «Современника» Михаил Евграфович помещает письмо на имя Некрасова, изве­щающее, что на будущее время он может быть только сотрудником журнала, «не принимая более участия в трудах по ре­дакции».

Журнальная полемика 1864 и уход его из редакции «Современника» были одним из проявлений общего кризиса в лагере демократии в период начавшегося упадка общественного движения (1863—64). Но объективные итоги двухлетней работы Салтыкова в «Современнике» были глубоко положи­тельны. Он вновь поступает на службу, уже не связывая с ней теперь никаких реформистских надежд.

Не желая возвращаться в министер­ство внутренних дел, ставшее главным проводником правительственной реак­ции, он избирает министерство финан­сов, отчасти еще и потому, что министр М. X. Рейтерн был старшим лицейским его товарищем. Он вновь окунается в жизнь провинции.

С ноября 1864 по июнь 1868 Михаил Евграфович возглавляет казенные палаты по­следовательно в Пензе, Туле и Рязани. Частая смена мест объяснялась тем, что появление его в каждом новом городе неиз­менно сопровождалось возникновением острых конфликтов между ним и началь­никами губерний. На основании жалобы одного из них, рязанского губернатора Болдарева, начальник III отделения и шеф жандармов гр. Шувалов представил Алек­сандру II доклад, в котором говорилось, что Салтыков «постоянно обращал на себя внима­ние высшего правительства как чиновник, проникнутый идеями, не согласными с ви­дами государственной пользы».

По повеле­нию царя Салтыков Михаил Евграфович в июне 1868 был уволен в окон­чательную отставку.

Осенью 1867 Некрасов арендовал у Краевского журнал «Отечественные записки» и предложил Михаилу Евграфовичу и известному демократиче­скому публицисту Г. З. Елисееву стать соредакторами и пайщиками журнала, чтобы превратить его в новую три­буну революционно-демократической мы­сли, в преемника «Современника».

Летом 1868 писатель переезжает на постоянное жительство в Пе­тербург, и всецело отдается литератур­ной деятельности. Шестнадцать лет его работы в «Отечественных записках» (1868— 84) образуют центральную и важнейшую главу в его биографии. И в большей мере это глава не из книги жизни писателя, а из истории его творчества и также из истории руководимого им журнала. Он так глубоко уходит в писательство и ре­дакторский труд, так полно подчиняет им свое существование, что все остальные факты его биографии, за исключением на­стигшей его в 1875 и с тех пор уже не ос­тавлявшей болезни, приобретают второ­степенное значение.

Конец 60-х и затем 70-е гг. — самый напря­женный и плодотворный период в его твор­честве. Им написаны:

«Историей одного города» (1869—70),

«Господа ташкентцы» (1869—72),

«Дневник провин­циала в Петербурге» (1872—73),

«Благонамеренные речи» (1872—76),

«Господа Молчалины» (1874—77),

«Господа Головлевы» (1875—80),

«Современная идил­лия» (1877—83) завершенная уже в 80-е гг.,

«Убежище Монрепо» (1878—79)

рассказы

«Помпадуры и пом­падурши» (1863—74)

и публицистические очерки

«Письма из провинции» (1868).

В эти годы Михаил Евграфович выступает как крупнейшая художественная сила всей русской «левицы», всего русского освободительного движения, как сила литературно-критическая и публицистиче­ская, как собиратель, организатор и руководитель всего лагеря демократи­ческой литературы. Ему и Некрасову, 1876, удается превра­тить журнал «Отечествен­ные записки» в одно из выдающихся явлений русской культуры. «Отечествен­ные записки» находились в идейной, отчасти и в организационной близости с ре­волюционной борьбой 70-х гг. и стояли в центре демократического движения эпо­хи. Известно, как высоко ценил это издание В. И. Ленин.

В редакции «Отечественных записок» писатель работал с Михай­ловским, Елисеевым и другими, в целом это издание было тесно связано с народниче­ством, являлось одной из журнальных трибун этого направления. Творчество Салтыкова, как и народничество, было идеологи­ческим отражением интересов крестьян­ства, входило в идеологическую систему крестьянской демократии. Но ряд специфических элементов народнической док­трины был чужд сурово реалистическому, а кое в чем и скептическому его мировоззре­нию. Превосходные знания крестьян­ской жизни, которыми обладал Салтыков, были его преимуществом, основой его демокра­тизма. Но эти знания вливали и яд сомне­ний, служили источником скептического отношения его к современному ему революционному движению крестьян. Он знал все беды русского мужика, и его «сердце истекало кровью» при зрелище этих бед. Но он не закрывал глаза на те черты на­рода, которые были результатом веков рабства и мешали массам освободиться от политической пассивности, неоргани­зованности, царистских иллюзий. Не раз­делял Михаил Евграфович и таких главных убеждений народнических теоретиков, как учение о «минова­нии Россией фазы капитализма», идеали­зации крестьянской общины как базы со­циализма, а в области социологии, создан­ной Михайловским, — теории «героев и толпы», согласно которой история делается не массами, а героическими личностями.

В 1875 Михаил Евграфович серьезно заболел и был послан врачами за границу, куда потом ездил еще несколько раз. Жил во время своих поездок преимущественно в лечебно-ку­рортных городах Германии и Франции: в Баден-Бадене, Эмсе, Ницце и других местах, но особенно любил бывать в Париже, где через Тургенева познакомился с Флобером и Золя.

В середине 70-х гг. Салтыков впервые попал в Западную Ев­ропу, итогом поездки стала книга «За рубежом» (1880—81).

В 80-е годы его сатира становится еще более яростной и злой, достигая в таких произведениях, как

«Современная идиллия» (1877—83),

«Письма к тетеньке» (1881—82),

«Пошехонские рассказы» (1883—84), исключи­тельной силы и гнева.

В центре забот Михаила Евграфовича по-прежнему находятся «Отечественные записки». Особенно тяже­ла была борьба с цензурными репрессиями, затрагивающими чуть ли не каждую книж­ку журнала и в первую очередь писания самого Салтыкова.

20 апреля 1884 в «Правительствен­ном вестнике» было напечатано постановление властей о запрещении журнала. «Отечественным запискам» предъявлялся ряд политических обвинений, в том числе и то, что «статьи самого ответственного редактора, которые по цензурным условиям не могли быть напечатаны в журнале, появлялись в подполь­ных изданиях у нас и в изданиях, принадлежащих к эмиграции...». Михаил Евграфович воспринял запрещение журнала тяжело. Он понимал, что демократическая мысль России лиши­лась своей самой большой и значительной для того времени трибуны. Для него вместе с тем немыслимо было остаться без при­вычного ежемесячного общения с читате­лем, но идти в либерально-умеренные органы печати — предмет его язвительных сатирических насмешек — было трудно.

В конце концов, пересилив себя, Михаил Евграфович на­чал печататься в петербургском журнале «Вестник Европы» и московской газете «Рус­ские ведомости». Его мучительные и раз­нообразные болезни, доставлявшие ему неимоверные страдания, под влиянием ко­торых у него не раз мелькала мысль о самоубийстве, его тяжелое одиночество в семье — все это, к удивлению близких его людей, в том числе знаменитых врачей С. П. Боткина и Н. А. Белоголового, не прекратило его творческой работы. В эти годы Салтыков создал такие свои шедевры, как

«Сказки» (1869 и 1884—86),

«Мелочи жиз­ни» (1886—87),

«Пошехонская старина» (1887—89).

За несколько дней до смерти он написал начальную страницу задуман­ного им нового произведения — «Забытые слова». В нем он хотел напомнить «пест­рым людям» восьмидесятничества о боль­ших общественных идеалах «святого времени» 60-х гг.— об идеалах демократии, свободы, социализма.

«Писатель,— утверждал Салтыков,— которого сердце не переболело всеми болями того общества, в котором он действует, едва ли может претендовать на значение выше посредственного и очень скоропреходя­щего» (V, 163). Он приобрел выдающееся и непреходящее значение в литературе. И это именно потому, что ему удалось отразить в своем горьком и гневном твор­честве действительно «все боли» современ­ного ему общества.

Эпоха 40—80-х гг. XIX века, на которую падает писательский труд Салтыкова М.Е.,— одна из значительнейших в русской истории. Это была эпоха, когда сложившаяся на протяжении веков фео­дально-крепостническая Россия пришла в движение, когда в величайших социаль­ных потрясениях, при безмерной нужде и страданиях многомиллионных кресть­янских масс, происходило «таинство рож­дения» русского промышленного капита­лизма, ломавшего на своем пути все «вековые устои» старой патриархальной Руси. Вот эту-то картину разложения, упадка крепостничества и рождения капи­тализма и писал Михаил Евграфович. Писал не как легендар­ный бесстрастный летописец, «добру и злу внимая равнодушно», и не как ученый социолог или историк, а как художник, страстно относящийся к действитель­ности, пытающийся воздействовать на нее, изменять ее в направлении своих иде­алов. Хотя у него относительно мало цель­ных крупных произведений — его книги в своем большинстве состоят из отдель­ных, иногда фрагментарных вещей,— они сливаются в одно огромное художествен­ное полотно.

Его произведения служат исключитель­ными по своей ценности источниками познания старой России. Весь громадный социально-психологиче­ский процесс русской исторической жизни за десятилетия с 1830-х по конец 1880-х гг. воссоздан и художественно «прокомментирован» Салтыковым во всей его широте и глубине, шаг за шагом, этап за этапом. Крепостная Россия классически изоб­ражена им в монументальном полотне «Пошехонской старины» и в ряде других произведений. Широкая картина русской жизни последних лет крепостного строя-жизни народно-крестьянской, чиновничье-городской, помещичье-дворянской — да­на в «Губернских очерках». Бурный пе­риод непосредственной подготовки и про­ведения крестьянской реформы, накал классовой борьбы, приведший к созданию в стране революционной ситуации, пока­зан в «Невинных рассказах» и «Сатирах в прозе».

Неудача революционного натиска начала 1860-х гг. и торжество реакционно-кон­сервативных сил, что обеспечило царизму еще полвека существования, преломляются в творческой призме щедринской сатиры как трагическая победа «города Глупова» над «городами» «Буяновым» и «Умновым».

В «Истории одного города» писатель обрушивается на «Глупов» с таким гне­вом и ожесточением, каких нельзя встре­тить ни у одного другого великого сати­рика. Эта великая и горькая книга русской литера­туры обличает и бичует прежде всего противонародную суть политической си­стемы русского царизма, сгущенную до микрокосмоса химерического «города». Вместе с тем сатирический бич писателя-демократа безжалостно хлещет здесь не только угнетателей, но и тех угнетенных, кто обнаруживает рабскую покорность насилию. Образы «Глупова» и «глуповцев» — одна из вершин в разработке писателя темы политической пассивности народных масс и общества, темы глубоко трагиче­ской для писателя и занявшей в его твор­честве огромное место. Характеристикам пореформенного самодержавия, «обнов­ленной» царской бюрократии — их поли­тического быта и психологии — посвяще­ны многие другие произведения, в том числе книги «Помпадуры и помпадурши» и «Господа ташкентцы».

Экономические последствия реформы 1861, рождение пореформенной буржуазно-капиталистической России, появление и торжествующее шествие по стране «чу­мазого» показаны в

«Письмах о провин­ции»,

«Благонамеренных речах»,

«Днев­нике провинциала в Петербурге»,

«Убежи­ще Монрепо».

Наряду с изображением новых «столпов» Разуваевых и Колупаевых — образов, ставших классически­ми,— здесь даны сатирические «портреты» новой буржуазной интеллигенции — ли­тераторов подхалимовых, адвокатов балалайкиных, ученых полосатовых. Особенно велика его роль в разоблачении подлин­ного политического лица русского поре­форменного либерализма. Едкая, непри­миримая щедринская критика буржуаз­ных либералов, законченная ненависть, которой ненавидел сатирик «умеренного» и «аккуратного» российского прогресси­ста, «героя» левой фразы и практика «при­менительно к подлости», высоко цени­лись В. И. Лениным.

Распад правящего сословия старой Рос­сии — поместного дворянства, его экономическую и общественную деградацию писатель изобразил во всех видах и оттенках и ярче всего в «Господах Головлевых» — произведении, которое по справедливости считается одним из высших достижений русского реализма. Рассказывая в этом мрачном романе-хронике историю одного помещичьего семейства в эпоху крушения крепостного права, он создает жуткую фигуру Порфирия Головлева, или, как его звали домашние, Иудушки. Сила и глу­бина щедринского обобщения выводят Иу­душку далеко за пределы породившей его национальной почвы, социальной среды и эпохи. Иудушка — это мировой образ обесчеловеченного человека-хищника, «па­костника, лгуна и пустослова», в душевном мире которого нет ничего, кроме «праха и смерти», но в руках которого— и это самое страшное — материальная сила и возможность распоряжаться судь­бами людей. Иудушка — это мировой об­раз такой же силы и глубины, как образы Шейлока, Плюшкина, Смердякова.

Отрицая, осмеивая и бичуя весь совре­менный социально-политический «поря­док вещей», всю совокупность обществен­ных отношений, как они сложились на русской почве, сатира Михаила Евграфовича направляла свою критику и на самые основы частно­собственнического общества. Общую идею своих крупнейших произведений 1870—80-х гг. писатель определял так: «Я об­ратился к семье, к собственности, к госу­дарству и дал понять, что в наличности ничего этого уже нет. Что, стало быть, принципы, во имя которых стесняется свобода, уже не суть принципы даже для тех, которые ими пользуются» (XIX, 185—186). И Салтыков показывал, все, расширяя диапазон и глубину своего социаль­ного критицизма, что те установления — «институты», которые были созданы классовым обществом в ходе его восходящего движения и обладали истиной для своего времени, исторически изжили или изжи­вают себя, превратились или превращают­ся в «призраки», в «безобразный кумир». «Кумир этот, — заявляет писатель, — исчерпал все свое содержание, он обессилен и не извлекает воды из гранита, а человек все еще простирается перед ним, все еще приносит ему жертву за жертвой». В сво­ем художественном «исследовании» этих «основ» Михаил Евграфович не ограничивался рамками русской действительности. На примере Франции Третьей республики, Франции Тьера и Гамбетты, на примере объеди­ненной «железом и кровью» Германии Бисмарка он дал глубокую критику буржуазной демократии и милитаризма. Си­лу и остроту этой критики в книге «За рубежом» Ленин назвал классическими. Замечательны страницы этой книги, посвященные французскому натурализму 1870—80-х гг. Салтыков М. Е. обнажает связь этого направления с западноевропейской бур­жуазией периода ее установившегося мо­гущества и одновременно начала ее куль­турно-исторического упадка. В искусстве, провозглашающем принципиальный отказ от борьбы за общественные идеалы, он видит «современного французского бур­жуа», которому «ни идеалы, ни героизм уже не под силу» (XIV, 199).

История сделала Салтыкова М. Е. современником и крупнейшим выразителем в литературе той глубокой духовной драмы, которую пережила русская демократия в ре­зультате неудачи освободительного дви­жения, дважды — в 60-е и в 70-е гг.— взлетавшего было крутой революцион­ной волной, но тут же распадавшегося, иссякавшего в стихийности, неорганизо­ванности и политической беспомощности масс.

В 80-е гг.— были написаны:

«Письма к тетеньке»,

«Пошехонские рассказы»,

«Не­доконченные беседы»,

«Пестрые письма»,

«Мелочи жизни»,

«Сказки».

Знаменитые щедринские «Сказки» явились, вместе с предсмертной «Пошехонской стариной», итогом творческого пути писателя. Все, что было вложено в другие произведения писателя, вся масса новых мыслей и чувств, которые он привел в движение,— все это сильно и сжато резюмировано в сати­рических миниатюрах «Сказок», блещу­щих всеми красками щедринского таланта и языкового мастерства.

Его сатира с самого начала своего возникновения находилась в строю освободительной борьбы в России, зани­мая в нем важное место. Она выполняла в духовной жизни русского общества очис­тительную работу выдающегося значения. Она поддерживала оружием сатиричес­кой критики, оружием смеха, разрушала социаль­ную ложь правящих классов, развеивала иллюзии предубеждения и страха, кото­рые внушались среднему русскому чело­веку все еще грозным могуществом цар­ского самодержавия; она способствовала освобождению сознания от власти изжив­ших себя «кумиров» и «призраков» фео­дально-буржуазного мира; она боролась всеми средствами с государственным на­силием противонародной власти, с пассив­ностью социальных низов, с «молчалинством» либеральных «чего изволите?», и она наносила удары по всем другим устоям и силам реакции.

Перо Салтыкова-Щедрина было всегда остропублицистич­ным. Но это не значит, что художник уступал в нем место политику и социо­логу. Публицистика не подменяла у него художественного изображения. Но она входила важным и необходимым элемен­том в создаваемый писателем мир живых образов, поступков и действий. Главней­шая особенность щедринского реализ­ма — сращенность художественного изо­бражения с прямыми политическими суж­дениями и оценками, исполненными рево­люционной сознательности и протеста Определяющая черта стиля Михаила Евграфовича — соз­данный им особый условный метафори­ческий язык — эзопов язык, исполнен­ный иносказаний, намеков, умолчаний, в котором не только образ, но даже от­дельное слово часто двуплановы, двузнач­ны. Его произведения богаты острым поли­тически действенным фразеологическим материалом. Он один — умел пользоваться самыми матерыми штампами русской приказной речи, кан­целярского и делового языка царской бюрократии для ее же полного поругания и посрамления. Он умел и все другие социальные «диалекты», даже язык нау­ки и публицистики — дворянско-аристократической и буржуазной — использовать для своего рода жесткой травестии, для осмеяния святынь и идеологических твер­дынь врага.

Гениальный мастер в труднейшем ис­кусстве «проводить положительные идеа­лы в отрицательной форме», Салтыков-Щедрин создал свою эстетику — эстетику скрытого смыс­ла. Прекрасное в его сатире не столько дано, сколько задано. Его часто нет в предметном слове повествования — сатирическом, гротескно-фантастическом изображении отрицаемых явлений дейст­вительности, более мрачных и гнетущих, чем мир «свиных рыл», мучивший Гого­ля. Эстетическое и этическое ощущение прекрасного возникает у читателя Салтыкова от всегда внушаемого скрытым смыслом про­изведения противопоставления реальной действительности той другой, идеальной действительности — до конца согласован­ному, до конца гармоничному обществу будущего,— во имя которого Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин отрицал всем идейным могуществом своего сугубо критического творчества антагонисти­ческий строй жизни, жизни, подчиняю­щейся «закону разрозненности» и вражды.

Умер — [28.IV(10.V). 1889], Петербурге.

 
Библиотечные мероприятия | Биографии