Поиск

Биографии писателей и поэтов

АБВГДЕЖЗИКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЭЮЯ

Тредиаковский Василий Кириллович

Тредиаковский Василий Кириллович

ТРЕДИАКОВСКИЙ Василий Кириллович родился [22.II(5.III).1703, Астрахань] в семье священника — филолог, поэт.

Обучался словесным наукам в школе монахов-ка­пуцинов, преподававших на латинском языке.

В 1723 бежал в Москву (не хотел вступить в духовное звание) и поступил учиться в Славяно-греко-латинскую академию (Заиконоспасское училище) прямо в класс риторики. Здесь же сочинил первые стихи и написал две драмы — «Язон» и «Тит», представлявшиеся учениками школы.

В 1725 соз­дал плач о смерти Петра Великого. Сочи­нял веселые песенки, включавшиеся в позднейшие его сочинения.

В начале 1726 Василий Кириллович отправился за гра­ницу. Всепоглощающая страсть к наукам привела его к еще более рискованному бегству. Около двух лет провёл в Голландии, обучаясь языкам и знакомясь с западной литературой.

В 1727, «шедши пеш за крайнею уже своей бедностью», прибыл в Париж, где жил на хлебах посланника князя А. Б. Кура­кина. В Париже Тредиаковский посещает в Сорбонне математические и философские лекции, а также слушает богословие. Продолжа­ются и его занятия стихотворством, боль­шей частью на французском языке.

В сентябре 1730 воз­вратился на родину обра­зованнейшим человеком, но нужда не оставляла его. Лишь после издания «Ез­ды в остров любви», обратившей на него внимание придворных кругов, он получает место переводчика Академии наук, часто отвлекаясь от занятий сочинением стихов для придворных празднеств.

В октябре 1733 Василий Кириллович окончательно был введен в академию исполняющим должность сек­ретаря с обязанностями «вычищать язык русский, пишучи как стихами, так и не стихами, давать лекции, составлять сло­вари, переводить с французского на русский». Казалось, что судьба его склады­вается счастливо. Но зависимость ученого-разночинца от прихоти вельмож, пренебрежительное отношение знатных к деятельности первого в России литера­тора-профессионала делали его жизнь уни­зительной и беспредельно трудной. Он писал, стихи на случай, поздравительные, переводил массу мелких статей, учил безвозмездно знатных иностранцев русскому языку, переводил уставы воин­ские и торжественные оды. И в то же время он создавал труды, представляв­шие крупный теоретический вклад в исто­рию русской культуры.

В феврале 1740 в жизни Тредиаковского случилось событие, раскрывшее весь ужас его положения: он был зверски избит вельможей Волынским, издевавшимся при этом: «Станешь ли еще песенки сочинять?» В его лице, писал Белинский, «нещадно бито было оплеухами и палками достоинство литера­тора, ученого и поэта». Осложнялось его положение в академии и очевидным неуспехом в творческом состязании его с Ломоносовым и Сумароковым, более одаренными поэтами; придворная же пуб­лика своим сочувствием им и глумлением над Василием Кирилловичем еще более обостряла конфликт. После многочисленных прошений, в ко­торых Тредиаковский подробно и с гордостью перечис­лял свои заслуги перед отечественной филологией, после длительного сопротив­ления немцев, засевших в академии, он все-таки в июле 1745 «первым из россиян» стал профессором «как латинския, так и российския элоквенции» (т. е. красно­речия).

С 1746 Василий Кириллович начал чтение лек­ций по истории и теории ораторского искусства и поэтике. Время от време­ни, наряду с кропотливейшим трудом по переводу огромной «Истории древнего мира» Рол лена, он получает «изустно» высочайшие указания «сочинить по тра­гедии» и волей-неволей должен был под­чиняться им. В 1752 он издал первое соб­рание своих сочинений в двух томах. Каждое его новое произведение или им самим избранный перевод выходит в свет после долгих мытарств.

С 1757 он перестал посещать академию, где подвергался преследованиям и унижениям. В письме-объяснении он писал: «Ненавидимый в ли­це, презираемый в словах, уничтожаемый в делах, осуждаемый в искусстве, прободаемый сатирическими рогами всеконеч­но уже изнемог я в силах... чего ради и настала мне нужда уединиться». Одна­ко трудиться он продолжал «для пользы всей России», утешением ему служит убеждение, что публика «сколько она ныне не видит российских стихов, от раз­ных авторов составляемых, то в составе сих стихов, по количеству (т. е. размеру) их видит она мой собственный плод».

30 марта 1759 он был уволен из академии.

Литературную деятельность Тредиаковский не пре­кращал, но трудился в страшной нужде, давая уроки.

Долгое время общий хор критиков, исследователей, широкая молва разно­сили представление о нём как о бездарном поэте, скучном ученом-педанте, вечном труженике без таланта и искры вдохно­вения. Но уже Пушкин, вслед за Радище­вым, писал о нем как «почтенном и поря­дочном человеке. Его филологические и грамматические изыскания очень заме­чательны. Он имел в русском стихосложе­нии обширнейшее понятие, нежели Ломо­носов и Сумароков» (Полн. собр. соч., т. И, М., 1949, с. 253-254).

Первый крупный литературный успех пришел к поэту после издания переводного романа со стихами «Езда в остров любви» (1730). Перевод любовно-галантного романа француза Поля Тальмана (1663) угождал как вкусам ищущей легкого развлечения придворной верхушки и богатой молоде­жи, так и новым читательским пристрастиям, идущим на смену любителям дело­вой и панегирической литературы петров­ского времени. В приложенных же к по­вести стихах посвященных России, можно было найти и глубокое выражение патриотических чувств, столь характер­ное для той части общества, которая оста­валась верной заветам Петра. «Езда в ост­ров любви» представляла собой перепол­ненное аллегорическими толкованиями изображение различных оттенков и пери­петий любовного чувства героя Тирсита к его возлюбленной Аминте. Действие развертывалось, напр., в пещере Жесто­кости, у ворот Отказа, на озере Омерзелости и т. п. В качестве героев выступали Роскошь, Почтение и Предосторожность, Очесливость (скромность), Глазолюбность (кокетство). Это был первый в истории книгопечатания России абсолютно «мир­ской роман». В нем же и сказалась су­щественная особенность Тредиаковского-филолога. В предисловии к переводу он высказы­вает новые и глубокие взгляды на самые принципы такого рода литературного гру­да, обосновывает теоретически основную особенность своего перевода: это «почти самое простое русское слово», а не «глубокословная славенщизна»; необходимость же именно такого языка объясняется им содержанием переводимого произведе­ния — «сия книга есть сладкия любви».

В рассуждениях Тредиаковского об устарелости «славенского языка», о его непонятности ши­рокому кругу читателей уже содержатся теоретические предпосылки для упорядо­чения русского литературного языка. Но выбранный поэтом салонный язык верхушки образованного дворянства не смог бы стать основой для формирования «современнейшего» литературного языка. Василий Кириллович выдвигал важные теоретические пробле­мы, основываясь на понимании объектив­ных процессов развития языка и литера­туры, он великолепно использовал зару­бежный опыт в своих собственных фило­логических изысканиях, но, когда он брался за творческое воплощение им же выработанных принципов и правил, ему постоянно сопутствовали неудачи и про­счеты.

В сентябре 1734 он написал необычным для тогдашней поэзии размером стихотвор­ное поздравление начальнику академии бар. И. А. Корфу.

В 1735 опубликовал «Новый и краткий способ к сложению российских стихов с опреде­лениями до сего надлежащих званий». Это было провозглашение крупнейшей реформы в русском стихосложении. До конца своей жизни Василий Кириллович защищал не только приоритет, но и отстаивал огромное зна­чение предложенной им и восторженно принятой поэтами реформы. Поэт ввел в рус­ское стихосложение тоническую систему: «долгота и краткость слогов в новом сем российском стихосложении... только то­ническая, т. е. в едином ударении голоса состоящая... в чем вся сила нового сего стихосложения состоит». Сейчас эта сти­ховая система чаще называется силлабо-тонической. Она возникла в результате изучения Тредиаковским предшествующей силлаби­ческой и кондакарной поэзии, наличия в ней тонических элементов; опирался поэт и на опыт других литератур, но основ­ной побудительной причиной он сам признавал опыт русского народного стиха: «поэ­зия нашего простого народа к сему дове­ла. Даром что слог ее не весьма красный... но сладчайшее, приятнейшее и правильнейшее разнообразных ее стоп падение подало мне непогрешительное руководство к введению... оных вышеобъявленных двухсложных тонических стоп» (т. е. ямба и хорея). Сам поэт определял себя как человека, «стих начавшего стопой прежде всех в России». Действительно, понятие стопы создавало совсем иное представление о ритмической организации русского стиха, так как устанавливало в строке место расположения ударных слогов и соответственно место располо­жения слогов безударных. Были в его реформе и элементы непоследовательности: так, он не отвел в своих рассуждениях места трехсложным размерам, хорей рассматривал, чуть ли не как единственный возможный в творческой практике раз­мер, не исследовал стопы в коротких стихотворных строчках, ограничивал виды рифм и так далее. Ломоносов, более после­довательно проводивший в жизнь рефор­му русского стиха, повлиял и на Тредиаковского, и в 1752 он внес многие изменения в свой «Спо­соб». Что же касается стихов Василия Кирилловича, то тут, безусловно, он не смог создать таких зна­чительных поэтических произведений, как Ломоносов или Сумароков.

В 1752 Василий Кириллович выпустил трактат «О древнем, среднем и новом стихотворении российс­ком», где впервые и с достаточной пол­нотой исследовал историю стихотворства в России.

Немалое количество работ поэта посвящено теории жанров. Именно он впервые сфор­мулировал основные принципы компози­ции, выбора героя торжественной оды (1735), выпустил ряд работ по теории поэтической речи, имевших значение для поэтики русского классицизма.

Значительную часть наследства поэта со­ставляют переводы — поистине гигант­ская работа, исчисляемая сотнями на­званий. И здесь он выступал как писатель, практически осуществляющий свои теоретические принципы. В своих предисло­виях к переводам он писал о высоком искусстве этого рода литературы: «пере­водчик от творца только что именем раз­нится. Еще донесу вам больше, ежели творец замысловат был, то переводчику замысловатее надлежит быть». Показате­лен зачастую и сам выбор произведений, предназначенных им для перевода. Антич­ные авторы, выдающиеся философы сред­невековья и нового времени, сторонники просвещенного абсолютизма и ревнители республики, враги тирании и обскуран­тизма — целый мир идей и представле­ний проходил перед русскими читателями XVIII века в переводах поэта-филолога. Он любил это дело: «во мне знатно более способности, буде есть некоторые, мыс­лить чужим умом, нежели моим».

В разные периоды своей жизни Василий Кириллович по-разному судил о царях и вельможах, но унижаемый, он и сам иногда умел наносить удары, маскируясь чужими мы­слями или допуская резкие выпады против владык в своих предисловиях и примеча­ниях. Реакционные круги бесились по поводу «приписания нелепых предисло­вий». Переводные произведения Тредиаковского В.К. часто навлекали гнев цензуры. Духовенство было враждебно настроено к нему после его приезда из-за границы. Его «Тилемахида» — не только создание удачной формы для русских переводов — гекза­метра, но и многочисленные уроки и уко­ры царям. Екатерина II преследовала эту поэму, вряд ли только из эстетических соображений. Прозаический роман Фенелона, переведенный Тредиаковским стихом, представ­лял собой язвительную картину развала государства в результате правления «зло­го царя» и в переводе поэта воспринимался многими как политическая сатира. «Лю­бовь его к фенелонову эпосу делает ему честь, а мысль перевести его стихами и самый выбор стиха доказывает необык­новенное чувство изящного» (А. Пуш­кин, Полн. собр. соч., т. 11, М., 1949, с. 253—254).

Немалое количество оппози­ционных выпадов содержится и в переводе книги о Бэконе (1760) и «Аргениды» Барклая (1751). Такие настроения пре­обладают в последние годы жизни поэта, в другое время допускавшего и льстивость, и верноподданническое отношение к самодержавному режиму.

Много сделал Василий Кириллович и для установления границ и правил литературного языка. Но стиль самого поэта все-таки лишь в редких случаях возвышался до чисто­ты и гармонии. Безмерная инверсия, смешение слов из различных языковых пластов, нарушение синтаксического строя языка, наконец, неразборчивость в выборе фразеологических сочетаний во многих случаях приводили к «дикости» языка творений поэта, хотя в его стихах и прозе есть и немало ярких, впечатляю­щих мест.

Радищев, вслед за Новико­вым, вступился за поэта, осмеянного при жизни: «Тредиаковского выроют из порос­шей мхом забвения могилы...» Но лишь советское литературоведение восстановило подлинное место и выявило действи­тельное значение поэта «Истинным начи­нателем новой русской поэзии следует, по-видимому, считать... Тредиаковского. Этот замечательный человек, в свое время недооцененный, отличался силой теоре­тического мышления еще в большей сте­пени, чем даром самостоятельного соз­дания новых поэтических форм... Опыты первой поры творчества Василия Кирилловича решительно отразились на ходе поэзии ближайших десятилетий» (Г. Буковский, Русская поэзия XVIII века, Л., 1927, с. 12-13Х).

Умер — [6(17).VIII 1769], Петербург.

Русские писатели. Биобиблиографический словарь.

 
Библиотечные мероприятия | Биографии